Щука

Вот такая петрушка.

Вот такой с дерьмом пирожок.

Оказалась сукой подружка.

Оказался падлой дружок.

Ну так что теперь, горя мало –

Дверь подожги и топор в окно!

А ты сидишь и думаешь: как достало!

Ну их к черту под одеяло!

Пусть облюбятся, как попало,

А я пожалуй пойду в кино…

 

Ты проходишь вдоль парка,

Там где пруд и в пруду карась.

Карасю ознобно и жарко

Злая щука в пруду завелась.

И карась уже четвертые сутки

Глаз не смыкает, воды не пьет,

А щука ходит кругами, как в мясокрутке,

Не прекращая ни на минутку.

Выглядит это довольно жутко.

Ясно, что щука его сожрет.

 

Щука-щука-щука рыба костлявая…

 

Слушай-ка, — говорю я щуке.

Щука смотрит мимо меня.

Что мне делать с подружкой-сукой?

Да и дома теперь такая фигня.

А щука смотрит на меня и смеется

Во весь огромный, прищуренный щучий рот.

А из щучей пасти сияние льется.

Там кольцо, на кольце мне прочесть удается:

«Все проходит! Все проходит!

Все проходит! И это пройдет!»

 

Щука-щука-щука рыба костлявая…

 

И если кто-нибудь ждет ответа,

О чем эта песня и где в ней мораль,

Я скажу, что морали нету,

И мне при этом отнюдь не жаль

Ни себя, ни тебя, ни подружку эту,

Ни царя Соломона, ни карася.

Вот такие у нас куплеты

И система приоритетов.

Вопрос повис без ответа как комета…

Ну и бог с ним. А песня вся про

 

Щуку-щуку-щуку рыбу костлявую…

Саламандра

Затихают дела, угасает огонь,

После долгого дня погружаешься в сон

Незаметно – и даже глаза закрывать не надо.

Полыхает в огне золотой лабиринт.

Пиццикато среди фиолетовых квинт

И холодные лапки шуршат практически рядом.

 

Торопись! Не успеешь ресницей взмахнуть –

А плясуньи в золу невесомо нырнут,

Пошевелишься – миг и исчезнут, как не бывало.

Ты их видела, девочка, вспомни: давно

В Кафедральном соборе сияло окно,

И в закатных лучах, в витражах на окне плясала

 

Саламандра! Саламандра!

Саломея могла бы так танцевать,

Если б вдруг позабыла, насколько она юна и желанна.

Это глупости, что про нее говорят,

Никогда  не любила царицына дочь Иоанна.

 

Саламандра танцует в метельной жаре,

Угли пеплом подернулись. Там в феврале

Ни органа, ни хора ты попросту не замечала.

Помнишь, Сретенье, зиму – и в темных стенах

Пел на мессе чужой францисканский монах,

И в насмешливом голосе, в карих глазах плясала

 

Саламандра! Саламандра!

Разве может любовь выбирать, где ей разгореться.

Ты стояла, а Sanctus звенел в небесах,

Только слезы восторга на мокрых щеках –

И огнем золотым полыхало во тьме твое сердце.

 

Затихают дела, угасает огонь,

После долгого дня погружаешься в сон,

Погружаешься в сон,

Погружаешься в сон…

Чудо лесное

В тишине меж кустов, средь лесного покоя,

Проживало невидное Чудо лесное.

В тишине. Меж кустов.

И не то чтобы было особо красиво,

И не то чтобы некой чудовищной силы –

Ни когтей, ни рогов.

 

Дети редко ходили туда за малиной:

Не росла там малина, а только осины.

И грибы иногда,

А которые все же туда попадали,

Возвращались домой, а потом пропадали

Навсегда…

 

А их даже не искали, кому нужно…

Все и так понимали: ничего не попишешь, судьба…

 

А зимой, а зимой из своих буреломов

Пробиралось невидное Чудо к жилому.

Ни зачем. Посмотреть.

И глазело, зажавшись за мерзлой поленницей,

Как живут, топят печь, кормят коз и младенцев, –

Как в кино! Охуеть!

 

А под чьим окном стояло, там наутро

Оставался трехпалый след да клок шерсти золотой.

 

А потом на болоте построили замок.

Честно-честно, все видели своими глазами.

Небольшой. Вот такой.

Только Чудо лесное его не видало,

Потому что как раз в это время пропало,

Прошлый год…. Той весной…

 

А никто и не заметил… не припомнил…

Кому, в самом деле, сдалась эта странная тварь?

Никому…

2003

Колыбельная о непреложности пути

Рамилу

С ветки на ветку – скок-поскок —

Скачет белка в Лангедок.

Беличья тропка в листве густой

Бежит над моей тропой.

 

Летним забавам вышел срок.

Скачет белка в Лангедок.

Вдаль поспешает усердный зверек –

Путь в Лангедок далек.

 

Август проходит за дней предел,

Осень неслышно идет сюда,

В желтых листьях-ладошках орех поспел.

Чиста и студена в озерах вода.

 

Всякому времени свой порог.

Вслед за белкой в Лангедок,

Кто на чужбину, кто домой

Идем своей чередой.

1998(?)

Перелетные птицы

Месяц сентябрь, исход индейского лета.

Завтра уже будет другой расклад.

Небо звенит, вибрирует, в небе где-то

Птицы, тяжелые птиц на юг летят.

Птицам навстречу зима поднимает очи –

Иней прозрачный на золоте и стекле.

Всякая тварь погружаться в зиму не хочет,

А кто ее спросит…

 

Сердце мое темней, чем вода в колодце.

Осень коснулась рек ледяным пером.

Птицы летят по пунктирам небесных лоций,

Их направляет ум, совершенный гром,

Их не пугает толща дороги дальней,

Их подгоняет древний страх не успеть.

Всякая тварь после любви печальна,

Всякая тварь плачет, почуяв смерть…

 

Я остаюсь – и ты остаешься тоже.

Как улетать, куда от родных могил?

Спи-засыпай, Господь тебе не поможет:

Он уже все давно за тебя решил.

Птичья дорога тянется над Москвою,

Через Варшаву – дальше в не ближний свет.

Но мы не умрем. Нас снега занесут по пояс,

Но мы не умрем….

 

Катька-хумппа

Утро началося, солнце поднялося

красным дымом по серым облакам.

Протрубили зорю трубачи в дозоре,

хрипло вторя осиплым петухам.

Дал же боже лето! Дождик без просвета –

третий месяц ворчим да месим грязь.

Бусы их рябины, круглая корзина:

Катерина на рынок собралась.

 

Там у магистрата скачут цыганята –

этим слякоть явно нипочем.

Облака без края небо закрывают,

угрожая проливным дождем.

На душе паскудно, третий месяц будни,

а как праздник – вообще хоть волком вой.

Бусы из рябины, круглая корзина –

Катерина торопится домой.

1994

Старая песня. Прощание

Д. Л.

Вот и осень, и кольца года расширяются на один.

Позади все весны да лето, впереди – зима да снега.

Пляшет ветер над Лисьей башней, обрывая листья с рябин,

Город молча встречает осень, не надеясь на милость врага.

Те, кто правили этим летом, ориентируясь на июнь,

Покидают испуганный город, ожидающий казней зим.

Ты, как верный слуга апреля, вместе с ними в одном строю.

До свидания, друг мой вешний. Я запомню тебя таким.

 

Постепенно мы позабудем, что когда-то лето цвело,

Что на свете есть еще что-то, кроме ветра, снега, дождя…

Тех же, кто позабыть не в силах, под свое собирает крыло

Птица звонко-зеленое Лето, вдаль из города уводя.

Вряд ли будет родней и ближе умирания красота.

Пляшет ветер над Лисьей башней, прижимаясь ко мне щекой.

Холодна и горька рябина. Тают ягоды на устах.

Я смотрю тебе вслед из башни. Ты запомни меня такой.

1995

 

Старая песня. Эста

Вдоль серого неба осенние ветры

Сырость носят, в тучи дуют.

На набольшой туче, на табуретке

Сидит Эста, вышивает.

 

Вот вышила красным кленовые листья –

Полетели листья наземь.

Вот вышила черным кленовые сучья.

Сучья хмуро обнажились.

 

Несет эту тучу к нашему дому –

Эста нить в иглу вдевает.

Что Господь скажет, то Эста вышьет.

Эста вышьет, нас не спросит.

1993

Рай

Небо висит за нашей форточкой.

Боги сидят рядком на корточках.

Боги глядят на нас в окно, за окном темно,

Один лишь фонарь на тонкой жердочке.

Смерть далеко, но знаки подает.

С неба звезда отвесно падает.

Вот уже десять лет, как пора бы построить Рай,

Без Рая уже ничто не радует.

 

С крыши дом никто не строит,

Разве только сам без крыши.

Я не вижу стен, но я их слышу.

Серебром горят на ощупь,

Держат Рай на чистом тоне.

Звуки купол Рая не уронят.

 

Мир опустел, и стало холодно.

Неба висит сырое полотно.

На полотне небесном ясно заметны рельсы,

Рельсы бегут, свиваются в одно.

Где параллель распараллелена,

Где возникает, что не велено,

Там точка А, откуда всем поездам до точки S

Полотно небес расстелено.

 

А уходят в эти рейсы

Электрички из песка,

Идут они лишь по хрустальным рельсам.

Их гудок неслышным гулом

Застывает в поднебесье,

И вибрируют под ними рельсы.

 

Небо висит над нашей форточкой.

Боги сидят рядком на корточках,

Из белесоватой тьмы сидят и глядят, как мы

Живем – и кривят худые мордочки.

Между бессмертьем и бессонницей,

Там, где на запад небо клонится,

Там и произрастает Рай, электрички знают,

Кто из них нынче к Раю тронется.

Зерна

В глубине, в далекой бездне,

отойдя от солнца и звука,

приблизившись к водам и снам,

отчасти исполнившись снами,

ощущаю, как мерно, сквозь тонкую кожу,

сквозь плотный покров, оболочку,

проступает слепой,

но властно настойчивый корень,

нежной, незатвердевшею плотью своей

раздвигающий косную землю,

проходящий немного,

но движущийся непрерывно,

в неусыпном движеньи почти непрерывно растущий,

из меня уносящий по капле последние силы.

Я зерно, я хотеть не умею,

я в недрах запекшейся тверди,

не расскажет зерно про себя —

посмотри на поверхность,

посмотри, как мы растем.

Время было — и цветами

покрывался весь пустырь.

Солнце щедро заливало

этот дивный новый мир.

Словно мирром благовонным,

обдавало нас теплом.

Посмотри, как мы растем.

Свежевыросшие травы,

свежевзросшие цветы,

любовались мы, не помня.

Солнце било с высоты.

И на всех его хватало,

как и радуги с дождем.

Посмотри, как мы растем.

Улыбнись нам, кто б ты ни был,

разнотравье повстречав:

кто бурьяном, кто полынью,

кто одним из сонма трав.

Лист был свеж, и стебель сочен,

и прекрасен Божий сад,

каждый рос, и каждый рад.

Кто цветет, тот должен помнить,

что цветам отпущен час.

Осень ходит недалеко,

смотрит пристально на нас.

Не горюй, что изменились

очертанья лепестка:

поступь осени легка,

тяжела ее рука,

но если цвет опал бесплодно,

ждать ли нового ростка?

Есть невидимые грани,

что незримо делят мир,

и они имеют цвет, и вкус, и звук.

Если тронешь хоть одну —

мир, как арфа, зазвучит

и рассыплется созвучьями вокруг.

Затаившееся время пробудится от любви,

и часы твои помчатся, как вода.

И однажды, обернувшись, ты увидишь, как живых

заволакивает тусклая слюда.

Мир качнется, повернется,

звезды дрогнут в темноте,

ветер встанет, и оглушит тишина.

Мы останемся внезапно

в бесконечной пустоте

из забытого угаданного сна.

И тогда, созрев внезапно,

ощутив нездешний вес,

неоправданной тоскою

заливая свет небес,

мы сорвемся и в провалы

черной бездны упадем.

Кто б ты ни был, не печалься,

посмотри на нас с добром.

Посмотри, как мы растем.

17—18.07.2000