Небольшая ночная песня-утешение

А. Ш.

Нет, мой друг, горевать не надо.
Что за причина для слез полночных?
Полно же, перестань!
Верь, мое сердце, любить не страшно.
Верь, мое сердце, мосты непрочны, —
Время перелистай.

Яблоки налились,
Холодна по утрам роса,
Приближается осень, а вместе с ней
Пелена золоченых октябрьских дней,
Но кончаться лето не хочет,
И цикорий вовсю цветет.

Бережно прикоснись
К рассыпанным волосам.
Я желаю тебе доброй ночи,
до солнышка, напролет.

Нет, мой друг, ты же знаешь, как быстро
Жизнь из наших рук утекает,
Некогда горевать.
Сердце мое, да разве ж мы знали,
Радость моя, да разве могли бы
Даже подозревать…

Любящий принесёт
Самый бесценный дар.
Он увидит тебя глазами любви,
Потому что Господь его благословил —
Только в золоте этого взгляда
Отразишься, каков ты есть.

Некий трувор Раймонд
На горе Мирамар
Пел про это чистейшее золото,
В коем радость наша и честь.

Нет, мой друг, горевать не надо.
Жизнь из наших рук утекает —
И прибывает вновь.
Сердце мое, в этой боли радость!
Сердце мое — уж мы с тобой знаем,
Что бесчестье нам — нелюбовь.

14.08.2013

О святых

От воды поднимался стеклянный туман,

Словно яблоко, заалел рассвет,

Когда ставил парус святой Брендан,

Пальцем пробуя ветер на вкус и цвет.

Он с собою взял только сыр и хлеб,

И еще воды с вином пополам,

И себя вверяя в руки Твои,

Заскользил к неведомым берегам.

 

Одинока тропа твоя и пуста –

Только скалы, терновник и небеса.

Господи, все мы в Твоих руках

И Своих святых Ты усмотришь Сам.

 

И когда впереди прям и ясен путь,

Ты велишь: восстань и в небо живи.

Так Филиппу Нери пронзила грудь

Шаровая молния божьей любви.

И Филипп с обугленной раной в груди

Бился, божью любовь не в силах вместить,

И тогда, Господь, Ты его пощадил,

Как лишь Ты умеешь Своих щадить.

 

Тайны Твои велики и просты,

Но не каждый захочет в них заглянуть.

Господи, все мы в руках Твоих,

И Своим святым Ты укажешь путь.

 

Лишь ознобный жар да свистящий смех,

И неважно кто, и не вспомнишь, чей.

Непрерывная темная ночь души

В сотни раз страшней калькуттских ночей.

И чем ярче горел невечерний свет,

Тем кромешней потом сдвигается тьма.

Но Ты никогда не бросаешь Своих,

И Тереза к утру не сошла с ума.

 

Господи, все мы в руках Твоих –

Ты равно хранишь и лелеешь нас,

Но святыми Твоими украшен мир,

Меж людей сияют они как алмаз.

В мире Твоем занялся рассвет,

Небо полнится серебром.

Я верю, когда я приду к Тебе,

Ты откроешь мне двери и впустишь в дом.

2009

Путешествия дураков. Пустыня

Стоит замок на горе, разным людям на горе
А вокруг пустыня, пустыня.
Мы с товарищем вдвоем по пустыне плавали
Возвращались пустыми, пустыми…

Анна Штейн

 

Через желтые пески,
Через серые пески
На большой скрипучей лодке
Мы плывем, как дураки.
Треплет парус полотняный
Жаркий ветер-суховей.
Мы плывем через пустыню…
О-эй!

А товарищ мой упрям,
А товарищ мой таков.
На большой скрипучей лодке
Мы плывем среди песков.
Ночью холод ледяной
Пробирает до костей.
Мы плывем через пустыню…
О-эй!

А за бортом нашей лодки
Воздух трепетный дрожит,
А на парусе заплатки
Из крапивного листа.
Никого в пустынном мире —
Только мы да миражи…
Красота!

Наши скаредные боги
Ничего не говорят,
Облака полны знамений,
Да все какие-то не те.
И стеклянные галактики
Кружатся и звенят
В темноте…

Через желтые пески,
Через серые пески…
Звезды блещут над пустыней,
Словно Божьи маяки.
Саксаул торчит над бездною —
Корявый часовой.
Мы плывем через пустыню
Между небом и землей.
Это все не о любви,
Но при этом и о ней.
Мы плывем через пустыню…
О-эй!

Сон о времени

Как во лузях, во лузях, во лузях
Мы стояли со слезой на глазах.
Мы стояли и смотрели друг на друга,
А мимо время шло от нас в двух шагах.

Мы его и не хотели догнать,
Мы хотели во лузях постоять.
Там на ветках наши арфы повисли,
Земляника начала поспевать.

Как во лузях, во лузях, во лузях
Мы стояли со слезой на глазах.
Мы стояли и смотрели друг на друга,
А мимо время шло от нас в двух шагах

Наше время протекает рекой,
По брусчатке, по песку, по камням.
По незримым берегам прозрачною волной,
За домами, за лузями, где-то там.

Как во лузях, во лузях, во лузях
Мы стояли со слезой на глазах.
Мы стояли и смотрели друг на друга,
А мимо время шло от нас в двух шагах

Время шло себе и шло мимо нас,
А мы стояли во лузях, во лузях…
Протекало да звенело глаголом,
Как всегда, рукой подать, в двух шагах…

2015

Дорога в Аркадию

памяти Андрея Ленского

Так всегда и бывает, когда тридцать восемь,
и жар не спадает четвертые сутки
подряд — отвечай на вопросы судьбы,
не теряй чувства такта, узлы и закрутки
развязывать поздно, и только одно
в голове канареечно-желтый кирпич,
впереди — изумрудные башни, вокруг никого.

А я помню дорогу в Аркадию —
детская книжка, проветренный дом,
я болею, и в школу не надо, и
горло болит, и глотаю с трудом.
Я лежу на диване, а девочка вдаль
убегает, по желтым стуча кирпичам
каблучками красивых серебряных башмачков…

Было много, так много всего накопилось,
а не за что взяться — пустая рука,
ты куда, дорогой? — никуда, в никуда,
я не слышу, зовут, в голубых облаках
кислородной палатки дыши минеральной
водой, превратившейся в пар под воздействием
жара, — четыре стихии и все заодно.

А я помню дорогу в Аркадию —
на восьмом этаже пролегала она,
из окна — позывными, как радио, —
волна саксофона и клавиш волна,
я туда приходила, и ставили чайник,
и джаз начинался, сияли глаза,
плыл корабль на закат, где матросская тишина.

Что же, друг, как же это, опять тридцать восемь,
и в этом году, и уже навсегда.
Ты, наверное, гений, но очень нелепый,
да все тут нелепые, просто беда,
под нелепой звездою рожденные, ждем
не дождемся, что Элли прорвется,
за всех доберется в какой-то Канзас,я не знаю куда.

Я же вижу дорогу в Аркадию —
желтая метка мелькает в траве.
Мы стоим посреди автострады, но
с венком одуванчиков на голове,
облетают лысеющим пухом, машины несутся,
в кармане зеленое стеклышко — глянь, это солнце встает.

Мы глядим на зеленое солнце, горят изумруды Аркадии,
Я надеюсь, Канзас —
это просто плохой перевод

 2010

О постмортальном кораблестроении

Серое небо нависает тряпицей,

В серые окна лезет тоска.

А у Маши в косметичке четыреста тридцать

Четыре разноцветных, веселых пузырька.

Маша расставляет свое яркое войско:

Алые – с фланга, золотые – вперед!

Маша говорит себе: «Успокойся!

Мы сами выбираем свой собственный флот!»

 

Небо серое, море свинцовое,

А дальше – бесцветная пустота.

Но Маша любит цветные кораблики.

Маша выбирает яркие цвета.

 

Желтый и синий – васильки и солома.

Зеленый и оранжевый – ирландская весна.

Маше говорят, что у нее не все дома,

Но у Маши все дома, если дома она.

Желтый с фиолетовым – тулузские фиалки,

Розовый и черный – ворона в саду.

У Маши все отлично с цветовосприятием,

Среди ее фанатов я в первом ряду.

 

Маше говорят, что это против правил,

И нельзя же так в ее-то лета!

Но Маша любит цветные кораблики,

Маша выбирает яркие цвета.

 

Кто ее клиентки? Их довольно у Маши,

Весь день расписан – и это не предел.

Она не говорит «я рисую» — «я крашу»,

Она не маникюрщица, она корабел.

Белые, зеленые, брусничные с золотом.

Девичьи ногти полыхают как жар.

Маша обожает свою профессию.

Маша голосует за цветной Нагльфар.

 

Небо серое, море свинцовое,

И тут он выплывает – в полных цветах

Маша любит цветные кораблики.

Яркие кораблики на серых волнах.

Наши корабли должны быть цветными,

Если все вокруг в свинцовых тонах!

Бездна

Один мой товарищ любил собак… но как!..

Другой обожал своего кота. Вот так!

А третья подруга была совершенно без крыши.

Она любила гулять босиком – и дизайнера Мишу.

И кстати, любовь к дизайнеру Мише – единственная нормальная ее черта.

 

А я считаю, что ну их всех,

Пускай себе живут как хотят,

Пока не раскололось наше вечное небо

И Бездна не прислала солдат.

 

Один мой товарищ поет по утрам псалмы.

Он женился на юной фашистке, адепте Тьмы!

Она конкретно обижается  на слово «холокост»,

Но круто солит грибы и держит с мужем строгий пост,

Иногда к ним приезжает ее мама из-под Костромы.

 

В ее инстаграмме примерно поровну

Свастик, березок, руин и котят.

Но еще не раскололось наше вечное небо,

И Бездна не прислала солдат.

 

Один мой товарищ – о если б только один! –

Уверен, что у слова «собеседник» — синоним – «кретин».

Другой мой товарищ мечтает о последней битве,

Хотя в руках не держал ничего, опаснее бритвы.

Но послушать его – он прямо Зигфрид и Палпатин!

 

Они готовы разъяснить все мои ошибки

И искренне верят, во что говорят.

А я с ужасом гляжу на трещины в небе

И жду кромешный отряд.

 

Вот так и живем, не ждем тишину… ну-ну…

В собственном доме – как в почетном плену… ну-ну…

А я с тоской вспоминаю, как в каком-то лохматом

Году все мы были такие ребята…

И в страшном сне бы не приснилось ни про Бездну, ни про войну.

 

А мне все чаще снятся черные стены,

И черные люди вокруг лежат…

Но еще не раскололось наше вечное небо

И Бездна не прислала солдат.

 

Еще не раскололось наше вечное небо

И Бездна не прислала солдат…

 2014

Бальзамин

У каждого человека должен быть собственный дом,
Даже если он сам в этом доме помещается лишь с трудом.
Даже если дом его можно взять и сложить в дорожный мешок,
Даже если весь дом его – плед, да чашка, да с бальзамином горшок.

А когда ноябрь переходит в декабрь, а земля замирает в тоске,
Люди прячутся в норы и пьют джин-тоник и «рябину на коньяке».
И в любимую чашку налив кипятка по самый обколотый край,
Он сидит и гладит куст бальзамина – пожалуйста, не замерзай!

За окном отсырелый и мрачный город, ржавые крыши домов,
И зимой в общаге не выживало вообще никаких цветов,
Но пока у тебя есть чашка и плед – ты сам себе господин,
А в самую темную ночь в году на окне зацвел бальзамин.

Дождь колошматит в пустые стекла сумрачной пеленой.
Человек подбирает тощую сумку, у него автобус ночной,
Бальзамин остается на лестничной клетке. И три последущих дня
Он будет стучать бутонами в окна: вернись, забери меня!

У каждого человека должен быть собственный дом,
Даже если он в этом доме помещается лишь с трудом,
Есть золотое тепло вещей, с которыми хорошо:
Выцветший плед, щербатая чашка да с бальзамином горшок.

2009

Тулуза

А. П. К.

Опускается ночь, завершая собой
Вечер пятницы, буйный и длинный.
Замелькает огнями ночной гастроном,
Постепенно стихает столичный содом,
И летят по проспекту машины.
Это люди торопятся в недра домов.
Так кончается день. С неба льется любовь,
С неба сходит покой, над ночною Москвой
Распростертое небо темнеет.

 

Поздний поезд метро, как обычно, пустой,
Люди-призраки в общем вагоне.
Пилигрим возвратится с работы домой,
Ночь сомкнется беззвучно за узкой спиной,
Все, что за день случилось, утонет.
А в зеленых глубинах сквозь толщу воды
На поверхности камня остались следы,
И война, что грохочет две тысячи лет,
Этот след извести не умеет.

 

Где-то свадьбы играют, и матери ждут,
Что в пеленках забьется живое.
Где-то скучную ношу с трудом волокут,
Где-то плачут навзрыд, фотографии рвут.
Где-то дремлют, обнявшись по двое.

А на краешке мира, у сердца земли
Желто-белые розы уже зацвели,
И дрозды-пересмешники свили гнездо,
В синем небе смеются, и колокол бьет…
Разреши мне все это увидеть!

 

Ни одна душа в Его руках не обгорит
И не оплавится, хотя
И горяча Его ладонь.
Спи покуда спишь,
А Он хранит тебя и дышит,
До утра горит над изголовьем
Направляющий огонь.
Впереди Тулуза!

 

Не вернется ни Персиваль, ни Галахад –
Возвращенья с небес не бывает.
Засыпает Москва, как заснеженный сад,
Небеса прозвенели, и ждут наугад,
И за гранью миров замирают.

Небеса улыбнутся тебе
И дотла пережгут твое имя.
Засыпай, ночь подхватит тебя, уходи,
Ты не с ними!
(Впереди Тулуза)

Засыпай, и кровать – как ладья,
Унесет твое утлое тело.
Гаснет мир, и у неба сверкают края
Желто-белым.

Впереди Тулуза!

Ветер бьется в окно,
Потеплело к утру
Все обиды растают, и беды замрут.
Журавли пролагают воздушный маршрут.
За окном новый день расцветает.
Впереди Тулуза!

Похититель черешни

Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу,
Тогда пролетал за окнами некий московский ангел,
что ворует на рынке черешню.

Московский ангел,
что ворует на рынке черешню
И уносит ее на ту сторону неба.
Так, пригоршнями, связками, низками, целой охапкой —
И черешневым соком измазаны губы и пальцы,
Но не крылья, поскольку они
Светозарны и неразличимы.
Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу…

Там, на той стороне,
где нету ни горя, ни тлена,
В грубой глиняной миске лежит избежавшая плена,
небывалая, черная, дивная чудо-черешня.
Ангел, ягодный вор, он ютится на всех голубятнях.
Он ворует черешню на рынках, светло и безгрешно,
и уносит ее на ту сторону, дальнюю сторону неба.

 

Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу,

Возвращаясь на рынок, проходит меж тесных прилавков,
улыбаясь торговкам, желая им доброго утра,
и ворует черешню, что ворохом рдеет на солнце.
Что же делать, когда не бывает на небе черешни.
Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу…

Там, на той стороне, где мы будем такие, как раньше,
Будто не было времени, словно никто и не умер,
Там, где мы соберемся и сядем у блюда черешни —
И такими, какими уже никогда здесь не будем.
Вспомним, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу,
Тогда пролетал за окнами некий московский ангел,
что ворует на рынке черешню.

Ангел ходит по рынкам,
по шумным московским базарам,
Хитрый ангел, бесхитростный вор,
похититель черешен.

Он ворует ее, а черешни все не убывает.  Ты скажешь, так не бывает? А вот и бывает…