Слово о святом Патрике

А кто такой был святой Патрик? Ну что же, нетрудно сказать.

Это был такой маленький мальчик, которому не повезло, такая судьба.
Он жил, не зная заботы, учился читать и писать,
А потом его изловили пираты и продали как раба.
И его привезли в Ирландию,
Дикую злую Ирландию,
И дело нашлось в Ирландии —
Приказали овец пасти.     

А смирился ли юный Патрик? Ну что же, нетрудно сказать.
Он молился и днем и ночью, лишь бы попасть домой, в родную семью.
И однажды ему приснился странный и вещий сон:
«Собирайся, — ему сказали. — Где-то там на морском побережье
Ждет тебя корабль оснащенный. Он вернет свободу твою!»
И он бросился через Ирландию,
Через дикую злую Ирландию,
Голодный, босой — по земле чужой,
Как приснилось — так и пошел.

А добрался ли Патрик до корабля? Ну что же, нетрудно сказать.
Капитан наотрез отказался брать на борт оборванца без денег — такая беда.
Но Патрик на то и Патрик, он и мертвого мог уболтать,
И корабль отплыл, увозя с собой воскресшего сына, чужого раба.
И пускай впереди ждет дюжина бед, но проклятую землю покинул он навсегда.
Пусть черт забирает Ирландию,
Дикую злую Ирландию,
Остров беды — Ирландию,
А Патрик едет домой! 

А как же дальше, а что потом? Ну что же, нетрудно сказать.
Ангел во сне принес ему письма, и в одном — миллионы ладоней и голосов.
И кричали они, и молили они: «Возвращайся скорей назад!
Ты же наш, ты же нас не бросишь! Ты сбежал, но мы тебя помним!
Принеси на Зеленый остров святую Божью Любовь!
Патрик, вернись в Ирландию!
Ты отчаянно нужен Ирландии!
Ты плоть от плоти Ирландии!»
И Патрик пришел на зов.
(А был он уже епископ
И верный слуга Христов.)

Так кто же он, святой Патрик? Ну что же, нетрудно сказать.
Он судья и апостол Ирландии, и Ирландия помнит навек его чудеса.
Но Патрик недаром Патрик, и овцы ему под стать,
И корабль рассекает соленые воды, не боясь ни зла, никакой невзгоды,
И по всей земле, где шемрок растет, где варят пиво и колокол бьет,
Люди славят его и поют на все голоса:

Славься, апостол Ирландии,
Добрый апостол Ирландии!
Молись о нас, святой Патрик, —
Молитва твоя крепка.
Патрик, надежда Ирландии,
Патрик, заступник Ирландии,
Ты хранишь перед Богом Ирландию
До последнего камешка.
И кто в день кончины тебя призовет,
Тот уходит под руку твою.
Заступись за нас, святой Патрик!
Дай Бог встречи в зеленом раю!

Городские хиппи старше сорока

Что ни месяц, что ни год,
Жизнь течет себе, течет,
Как неяркая осенняя река.
Здравствуй, друг сердечный мой,
Это кто же мы с тобой?
Городские хиппи старше сорока.

Наши дети подросли,
Наши головы в пыли,
Наша зрелость удивительно легка.
С точки зрени людей,
Мы — никто, живем нигде, —
Городские хиппи старше сорока.

Есть работа и друзья,
Метры съемного жилья,
А кому-то повезло — и своего.
Есть талончик на автобус
И жетончик на метро,
А по факту болше нету ничего.

Но мы сумеем сварить кашу из топора,
Мы сумеем прожить, если нет ни хера,
Нам с тобой не привыкать, шляпу в зубы — и аскать,
Если у соседей черная дыра.

Каждый сам себе кузнец,
Каждый сам себе певец,
По-рыбацки примечаем рыбака.
Нас не вызовут на бис,
Мы просрали главный приз —
Городские хипппи старше сорока.

Кто-то спился подчистую,
Кто-то кружит вхолостую,
Дилетанты, неудачники, отстой.
А мы пристроились, продались,
Мы под общество подмялись
И живем обычной жизнью городской.

Но мы сумеем сплести заклинанье на раз,
Мы умеем хохотать, так что искры из глаз,
Мы помним тысячи песен и три тысячи книг,
И нам по нраву наше «здесь и сейчас».
И мы умеем рожать и умеем хоронить,
Мы отлично научились жить, когда не хочешь жить,
И мы ценим эту жизнь до последнего глотка,
Городские хиппи старше сорока…

Стеклянная песня времен позднего барокко

Сколько блаженства в дружбе земной,
В ласковых теплых руках
Лучших друзей, связанных словом, приязнью,
Путями пройденными, общей душою, в конце концов,
А это немало, поверьте мне,
И все же — увы и ах!..

Лучше вовеки сердцем своим
Не прирастать ни к кому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Сколько блаженства в яркой любви,
В общем биеньи сердец,
Скованных парой колец, теплом
очага, и ложем, столом,
и полночным огнем, и слиянием тел,
А это немало, поверьте мне!
И ах! — и внезапный конец…

Лучше вовеки сердцем своим
Не прирастать ни к кому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Сколько блаженства в скрипе пера,
В шелесте старых страниц.
Вот переплетов мерцающий ряд,
золотые узоры по краю, блестят
имена в полутьме вековой, источая
то ладан, то пламень, вот камень
краеугольный — бери же да строй
и черпай, душа, из бездонных криниц…

Но книжная мудрость — и мед и яд.
Книги открытым текстом твердят:
Лучше вовеки сердцем своим
Не прирастать ни к кому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Лучше вовеки сердцем своим
Не принадлежать из людей никому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Чтоб было легче потом погружаться во тьму…

В бездну, куда я с собой никого не возьму…

13 февраля 2015

Луизиана

Расскажи мне про Луизиану,
Эту землю церквей и маиса,
Расскажи про Нью-Орлеан,
Который мне снится.

Негры его и бордели,
Дети с кофейной кожей.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде,
По ночному шоссе, мимо звезд, фонарей,
Мимо автозаправок и вечных сверчков.
Расскажи мне про Луизиану…

Расскажи мне про Луизиану.
Говори, что само подвернется.
Я расспрашивать честно не стану.
Не придется.

Серые груды бетона,
Заросли кукурузы.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде,
По спиральным узорам на пыльной земле,
Мимо лодок — разбитых, затянутых в ил.
Расскажи мне про Луизиану…

Ночью последняя электричка
Несется стрелою по черной глуши.
Ее приоткрытые грязные окна
Горят ослепительно из темноты.
Потом она покатится дальше,
А я ее брошу, выйду во тьму,
И кто-то ко мне подойдет на платформе.
Наверное, ты.
Расскажи мне про Луизиану…

Расскажи мне про Луизиану.
Я почти ничего не знаю
Про грязную, злую землю,
Изнанку рая.

Пожелтевшие старые снимки
Зеленых болот и пашен.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде.
Мы простимся внезапно на берегу
Сонных медленных рек,
Среди жухлой травы.
Я услышу, как птицы уныло кричат,
Нарезая спирали под небом пустым.
Так похоже на то, где нам выпало жить.
Расскажи мне про Луизиану…

27.06.2015

Конгресс

Летняя ночь, соловьиная пора,
Угасает жара.
Улицы спят, провода слегка звенят,
Три часа до утра,
А в старом парке среди тополей
Чумные сидят доктора.

Старый Док непроницаем и умён,
Он загадочен, как древний фараон.
Его клюв по цвету — слоновая кость,
Что импортирует его страна (ола!).
Его время тянется, как смола,
Он редко выбирается из дупла,
Он далёк от добра, но не менее далёк ото зла.

Его глаза горят, словно пара углей,
Он ухмыляется и молчит.
Два ординарца курят среди ветвей,
Их трубки тлеют в ночи.

Пути Господни неисповедимы,
Предугадаешь их чёрта с два.
Москва, Флоренция, Лондон, Рим и
кажется, опять Москва…
Всемирный слёт чумных докторов в Москве.

Док через ветки глядит на Москву,
Он похож на гаргулью и на сову,
Он отличный диагност и отвратительный дипломат.
Старый ворон никогда не каркнет зря.
Ординарцы наливают по глотку вискаря,
Светофоры на дорогах тревожным жёлтым светом горят.

В жизни каждого чумного врача однажды
наступает горький урок,
Когда небеса замыкаются на замок.
И выход остается только один:
Объявить магистрату, что у них карантин
И их город закрыт на неопределённый срок.

Москва, Флоренция, Лондон, Рим и
кажется, опять…
…Всемирный слёт чумных докторов в Москве.

Молодые желторотые чумные врачи
Смотрят с жадностью на коллег.
Им ещё ни разу в жизни не случалось выходить
В эпидемиологический очаг.
А коллеги словно дразнят, словно в душу плюют,
Только курят, да молчат, да в три горла пьют,
И врачата обижаются: за что они с нами так?!.

Так проходит час, а за ним другой,
Доктора молчат.
Занимается рассвет над Москвой-рекой,
Поливалки мчат.
Что там можно разглядеть в городской пыли?
Наконец Старый Доктор говорит: «Пошли!»
Доктора поднимаются и молча идут в магистрат… поднимаются и молча идут… доктора поднимаются и молча идут в магистрат
—————

17.06.2015

Песенка про пряники

Когда однажды вечером я сдохнуть захочу,
То праздник удивительный себе я закачу,
Продам ковры и книжки, и выброшу кровать,
Куплю вина и пряников, и сяду смерти ждать.

Да смерть ко мне в тот вечер, конечно, не придет,
Но не засохнут пряники, вино не пропадет,
Поскольку, очевидно, завалятся ко мне
Мои друзья-уроды, мечтая о вине.

Они притащат пива и хлеба с колбасой,
Поскольку непонятно, что там у нас с едой,
Откупорят бутылки, наладятся курить –
И я пойму, что помирать придется погодить.

Мои друзья-уроды, любимые до слез,
Ну кто еще бы, кроме них, мне колбасы принес,
И как-то очень быстро закончится вино,
И я пойму, что помирать не хочется давно.

И мы еще покурим, и просто посидим,
И приоткроем форточку, чтоб поубавить дым.
А в форточку заглянет костлявая с косой:
Ну, где там ваши прянички и пиво с колбасой?

И ночь над нами будет светла и высока,
Друзья уйдут под утро, желая коньяка.
Я выкину бутылки, окурки соберу,
Потом прилягу на пол – и все-таки помру.

31.10.2015

Ноябрь. Дорога на Лондиниум

Остывающее небо,
Заострившиеся контуры берез,
И глазницу мертвой лужи
Затянуло желтым пакостным ледком.
Ты, конечно, мне не веришь,
Но, пожалуйста, прими меня всерьез:
Дальше будет только хуже,
Только хуже и опасней день за днем.

И не надо мне твердить
Что раз как-то выживали,
Значит, выживем, авось, и в этот раз!
Приближается зима.
Заткнись и помни:
Мир не любит нас.

За зимой придет весна, а с нею
Крысы, мириады новых крыс.
В городах темно и грязно,
Все слова мои – как óб стену горох.
А ты без маски, без перчаток.
Чем ты думаешь, хотелось бы мне знать?
Как же я смогу работать,
Если мой напарник в первый день издох?

А когда она придет,
Не поможет литургия,
Мандрагоры, благовонья, гиппокрас.
Приближается чума.
Держись и помни:
Мир не любит нас.

И за что бы нас любить,
По каким-таким неведомым законам,
Если мы, как воронье,
Порасселись на ее сухой стерне?
Где-то льются бубенцы,
А за нами наливаются бубоны,
Скальпель, сера, крюк, огонь
И кресты на двери или на стене.

Не об этом я мечтал,
В Саламанку убежав еще мальчишкой,
Обнимая целый мир,
И улыбкою сияя до ушей.
Приближается зима.
Это Бог нам посылает передышку.
Потому что холода
Убивают пандемию, крыс и вшей.

Дотянули, повезло.
Лишь бы где-нибудь приткнуться,
Чтоб еда и чтобы теплая кровать.
Приближается зима,
Держись и помни:
Будем зимовать.

И не надо мне твердить,
Что никто тебя не встретит,
Что бескрылые крылатым не указ.
Передышка до весны.
Я-то думал, нам не светит.
Но мир по-прежнему, дружок, не любит нас.

16.10.2015

Монолог неизвестного в скорбном доме в Нью-Бедфорде (приход о. Мэппла)

Нет никаких китов, никогда не бывало.
Глупые враки — все, что про них говорят.
Ну кто здесь из вас видел живого нарвала?
Лишь на картинке, правда? И то навряд.

Он водяные глади хвостом обрушит,
Он пронырнет океан от звезды до конца.
Место ли этой непредставимой туше
В гармоничном и стройном ряду созданий Творца?

Нет никаких китов, никогда не бывало,
Только бездельник и неуч готов сказать,
Что по морям мечутся горы сала,
А за ними гоняется полупьяная рать.

А что моряки горланят, вусмерть напившись,
Вернувшись на берег в своем плавучем гробу…
Вряд ли можно поверить, не усомнившись,
В грубый их рев и бесстыжую похвальбу.

Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Нас волны швыряли назад и вперед,
А наш капитан — одноногий черт,
Так мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Эй, гарпунщик, не подведи,
Целься, падла, верней!
Хватит киту гулять-жировать,
Угробим кита, ей-ей!
Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!

Всякого вздора можно молоть немало,
Я повторяю, что всегда говорил.
Нет никаких китов, никогда не бывало.
Это так же верно, как то, что зовут меня Измаил.

30.07.2015

Старая сказка на ночь

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она никому не может сказать ни слова.
Как бы ей ни хотелось — не может сказать ни слова.
Она только плачет, когда уж слишком херово.
А после пойдет умоется — и по новой.
Она молчит и прячет руки под фартук.
Прячет руки под грубый холщовый фартук.
Руки в мозолях, ссадинах и ожогах,
Руки королевы, нашей королевы.

А на кладбище тихо, на кладбище страшно,
Ламии-ведьмы сидят на могилах,
Роют свежую землю стальными когтями.
Рвут мертвецов — пожирают смердящее брашно,
Гул колокольный плывет темно и уныло.
У нее земля под ногтями!

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она постоянно сучит какие-то нитки.
Цвета болота, грубые жесткие нитки,
Руки ее в волдырях и ссадинах жутких,
Но она продолжает сучить сатанинские нитки.
А наш король этой сукой совсем околдован,
Он почти обезумел, кастрирован и околдован.
Упаси кого Бог сказать про нее хоть слово,
Про нашу королеву, нашу королеву.

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

А она ему улыбается сладко,
И сети колдовки становятся злее,
И король во всем подчиняется твари лживой.
А она по ночам из дворца выходит украдкой
И бежит на кладбище по дворцовым аллеям,
А на кладбище рвет крапиву
Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она никому не скажет ни слова,
Она молчит и прячет руки под фартук,
Она постоянно сучит какую-то нить,
У окна ее бьются огромные птицы.
Но на главной площади костер разложен,
И утром ее увезут на телеге,
Чтобы наконец-то казнить
Нашу королева — ведьму! ведьму!
Я точно говорю вам — ведьму! ведьму!
Ту, что бегала на кладбище по ночам,
Нашу королеву-ведьму.

17.11.2013

Келпи в Москве

Скоро полночь

Анна выходит из дома.

Анна берет свою старую сумку,

В сумке лежит буханка черного хлеба,

Хлеб она покупает с утра в монастырской пекарне –

Надо же, день пролежал – и ничуть не черствеет, и пахнет как надо.

 

В переулке

Тихо, темно и безлюдно.

Тускло блестят жестяные машины.

Анна едва ковыляет, стуча клюкою,

В темной беретке, в пальто порыжевшем, потраченном молью,

Нищая бабка, безродный обломок Москвы, завсегдатай помоек.

 

Ржавая жесть тополиной листвы бросается ей под ноги,

Анна неспешно бредет по асфальту под сизо-лиловым небом.

По переулку, потом на бульвары — тащится кулем убогим.

Пахнет листвою, лежалым сукном, монастырским хлебом…

 

Старый тополь.

Прутья вцепились в воздух,

Нет ни машин, ни собак, ни пьяных,

В сумке лежит буханка черного хлеба,

Возле прудов – никого, только Анна, тополь и вязы,

Анна негромко свистит, из воды раздается тихое ржанье.

 

Плещет холодная мелкая зыбь грязной московской водицы.

Старая Анна подходит к пруду. Сизое небо рядом.

А из воды на горбушку в руках водяная лошадь косится,

Смотрит на Анну и тихо ржет, стережет, провожает взглядом.

 

Снег не выпал

В это полнолунье.

Анна в воду хлеб кидает,

Хлеб плывет среди размокших листьев,

Лошадь под водою прядает ушами,

Тянется к еде, но на поверхность не выходит…

 

Анна помнит

как однажды в детстве

Над Москвой ревела буря,

А она бежала по бульвару,

Задыхаясь от листвы, песка и ветра,

А над нею мчались кони, всадники, собаки…

 

Хлеб постепенно идет ко дну, лошадь почти не видно.

Анна, вздыхая, плетется домой, в переулок пустой и гулкий.

Вряд ли увидятся еще раз, впрочем, гадать-то стыдно.

Стынет водица в темном пруду, шуршат тополя в проулке.

30.10.2013