Луизиана

Расскажи мне про Луизиану,
Эту землю церквей и маиса,
Расскажи про Нью-Орлеан,
Который мне снится.

Негры его и бордели,
Дети с кофейной кожей.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде,
По ночному шоссе, мимо звезд, фонарей,
Мимо автозаправок и вечных сверчков.
Расскажи мне про Луизиану…

Расскажи мне про Луизиану.
Говори, что само подвернется.
Я расспрашивать честно не стану.
Не придется.

Серые груды бетона,
Заросли кукурузы.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде,
По спиральным узорам на пыльной земле,
Мимо лодок — разбитых, затянутых в ил.
Расскажи мне про Луизиану…

Ночью последняя электричка
Несется стрелою по черной глуши.
Ее приоткрытые грязные окна
Горят ослепительно из темноты.
Потом она покатится дальше,
А я ее брошу, выйду во тьму,
И кто-то ко мне подойдет на платформе.
Наверное, ты.
Расскажи мне про Луизиану…

Расскажи мне про Луизиану.
Я почти ничего не знаю
Про грязную, злую землю,
Изнанку рая.

Пожелтевшие старые снимки
Зеленых болот и пашен.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде.
Мы простимся внезапно на берегу
Сонных медленных рек,
Среди жухлой травы.
Я услышу, как птицы уныло кричат,
Нарезая спирали под небом пустым.
Так похоже на то, где нам выпало жить.
Расскажи мне про Луизиану…

27.06.2015

Конгресс

Летняя ночь, соловьиная пора,
Угасает жара.
Улицы спят, провода слегка звенят,
Три часа до утра,
А в старом парке среди тополей
Чумные сидят доктора.

Старый Док непроницаем и умён,
Он загадочен, как древний фараон.
Его клюв по цвету — слоновая кость,
Что импортирует его страна (ола!).
Его время тянется, как смола,
Он редко выбирается из дупла,
Он далёк от добра, но не менее далёк ото зла.

Его глаза горят, словно пара углей,
Он ухмыляется и молчит.
Два ординарца курят среди ветвей,
Их трубки тлеют в ночи.

Пути Господни неисповедимы,
Предугадаешь их чёрта с два.
Москва, Флоренция, Лондон, Рим и
кажется, опять Москва…
Всемирный слёт чумных докторов в Москве.

Док через ветки глядит на Москву,
Он похож на гаргулью и на сову,
Он отличный диагност и отвратительный дипломат.
Старый ворон никогда не каркнет зря.
Ординарцы наливают по глотку вискаря,
Светофоры на дорогах тревожным жёлтым светом горят.

В жизни каждого чумного врача однажды
наступает горький урок,
Когда небеса замыкаются на замок.
И выход остается только один:
Объявить магистрату, что у них карантин
И их город закрыт на неопределённый срок.

Москва, Флоренция, Лондон, Рим и
кажется, опять…
…Всемирный слёт чумных докторов в Москве.

Молодые желторотые чумные врачи
Смотрят с жадностью на коллег.
Им ещё ни разу в жизни не случалось выходить
В эпидемиологический очаг.
А коллеги словно дразнят, словно в душу плюют,
Только курят, да молчат, да в три горла пьют,
И врачата обижаются: за что они с нами так?!.

Так проходит час, а за ним другой,
Доктора молчат.
Занимается рассвет над Москвой-рекой,
Поливалки мчат.
Что там можно разглядеть в городской пыли?
Наконец Старый Доктор говорит: «Пошли!»
Доктора поднимаются и молча идут в магистрат… поднимаются и молча идут… доктора поднимаются и молча идут в магистрат
—————

17.06.2015

Монолог неизвестного в скорбном доме в Нью-Бедфорде (приход о. Мэппла)

Нет никаких китов, никогда не бывало.
Глупые враки — все, что про них говорят.
Ну кто здесь из вас видел живого нарвала?
Лишь на картинке, правда? И то навряд.

Он водяные глади хвостом обрушит,
Он пронырнет океан от звезды до конца.
Место ли этой непредставимой туше
В гармоничном и стройном ряду созданий Творца?

Нет никаких китов, никогда не бывало,
Только бездельник и неуч готов сказать,
Что по морям мечутся горы сала,
А за ними гоняется полупьяная рать.

А что моряки горланят, вусмерть напившись,
Вернувшись на берег в своем плавучем гробу…
Вряд ли можно поверить, не усомнившись,
В грубый их рев и бесстыжую похвальбу.

Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Нас волны швыряли назад и вперед,
А наш капитан — одноногий черт,
Так мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Эй, гарпунщик, не подведи,
Целься, падла, верней!
Хватит киту гулять-жировать,
Угробим кита, ей-ей!
Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!

Всякого вздора можно молоть немало,
Я повторяю, что всегда говорил.
Нет никаких китов, никогда не бывало.
Это так же верно, как то, что зовут меня Измаил.

30.07.2015

Старая сказка на ночь

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она никому не может сказать ни слова.
Как бы ей ни хотелось — не может сказать ни слова.
Она только плачет, когда уж слишком херово.
А после пойдет умоется — и по новой.
Она молчит и прячет руки под фартук.
Прячет руки под грубый холщовый фартук.
Руки в мозолях, ссадинах и ожогах,
Руки королевы, нашей королевы.

А на кладбище тихо, на кладбище страшно,
Ламии-ведьмы сидят на могилах,
Роют свежую землю стальными когтями.
Рвут мертвецов — пожирают смердящее брашно,
Гул колокольный плывет темно и уныло.
У нее земля под ногтями!

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она постоянно сучит какие-то нитки.
Цвета болота, грубые жесткие нитки,
Руки ее в волдырях и ссадинах жутких,
Но она продолжает сучить сатанинские нитки.
А наш король этой сукой совсем околдован,
Он почти обезумел, кастрирован и околдован.
Упаси кого Бог сказать про нее хоть слово,
Про нашу королеву, нашу королеву.

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

А она ему улыбается сладко,
И сети колдовки становятся злее,
И король во всем подчиняется твари лживой.
А она по ночам из дворца выходит украдкой
И бежит на кладбище по дворцовым аллеям,
А на кладбище рвет крапиву
Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она никому не скажет ни слова,
Она молчит и прячет руки под фартук,
Она постоянно сучит какую-то нить,
У окна ее бьются огромные птицы.
Но на главной площади костер разложен,
И утром ее увезут на телеге,
Чтобы наконец-то казнить
Нашу королева — ведьму! ведьму!
Я точно говорю вам — ведьму! ведьму!
Ту, что бегала на кладбище по ночам,
Нашу королеву-ведьму.

17.11.2013

Келпи в Москве

Скоро полночь

Анна выходит из дома.

Анна берет свою старую сумку,

В сумке лежит буханка черного хлеба,

Хлеб она покупает с утра в монастырской пекарне –

Надо же, день пролежал – и ничуть не черствеет, и пахнет как надо.

 

В переулке

Тихо, темно и безлюдно.

Тускло блестят жестяные машины.

Анна едва ковыляет, стуча клюкою,

В темной беретке, в пальто порыжевшем, потраченном молью,

Нищая бабка, безродный обломок Москвы, завсегдатай помоек.

 

Ржавая жесть тополиной листвы бросается ей под ноги,

Анна неспешно бредет по асфальту под сизо-лиловым небом.

По переулку, потом на бульвары — тащится кулем убогим.

Пахнет листвою, лежалым сукном, монастырским хлебом…

 

Старый тополь.

Прутья вцепились в воздух,

Нет ни машин, ни собак, ни пьяных,

В сумке лежит буханка черного хлеба,

Возле прудов – никого, только Анна, тополь и вязы,

Анна негромко свистит, из воды раздается тихое ржанье.

 

Плещет холодная мелкая зыбь грязной московской водицы.

Старая Анна подходит к пруду. Сизое небо рядом.

А из воды на горбушку в руках водяная лошадь косится,

Смотрит на Анну и тихо ржет, стережет, провожает взглядом.

 

Снег не выпал

В это полнолунье.

Анна в воду хлеб кидает,

Хлеб плывет среди размокших листьев,

Лошадь под водою прядает ушами,

Тянется к еде, но на поверхность не выходит…

 

Анна помнит

как однажды в детстве

Над Москвой ревела буря,

А она бежала по бульвару,

Задыхаясь от листвы, песка и ветра,

А над нею мчались кони, всадники, собаки…

 

Хлеб постепенно идет ко дну, лошадь почти не видно.

Анна, вздыхая, плетется домой, в переулок пустой и гулкий.

Вряд ли увидятся еще раз, впрочем, гадать-то стыдно.

Стынет водица в темном пруду, шуршат тополя в проулке.

30.10.2013

Сон о времени

Как во лузях, во лузях, во лузях
Мы стояли со слезой на глазах.
Мы стояли и смотрели друг на друга,
А мимо время шло от нас в двух шагах.

Мы его и не хотели догнать,
Мы хотели во лузях постоять.
Там на ветках наши арфы повисли,
Земляника начала поспевать.

Как во лузях, во лузях, во лузях
Мы стояли со слезой на глазах.
Мы стояли и смотрели друг на друга,
А мимо время шло от нас в двух шагах

Наше время протекает рекой,
По брусчатке, по песку, по камням.
По незримым берегам прозрачною волной,
За домами, за лузями, где-то там.

Как во лузях, во лузях, во лузях
Мы стояли со слезой на глазах.
Мы стояли и смотрели друг на друга,
А мимо время шло от нас в двух шагах

Время шло себе и шло мимо нас,
А мы стояли во лузях, во лузях…
Протекало да звенело глаголом,
Как всегда, рукой подать, в двух шагах…

2015

О постмортальном кораблестроении

Серое небо нависает тряпицей,

В серые окна лезет тоска.

А у Маши в косметичке четыреста тридцать

Четыре разноцветных, веселых пузырька.

Маша расставляет свое яркое войско:

Алые – с фланга, золотые – вперед!

Маша говорит себе: «Успокойся!

Мы сами выбираем свой собственный флот!»

 

Небо серое, море свинцовое,

А дальше – бесцветная пустота.

Но Маша любит цветные кораблики.

Маша выбирает яркие цвета.

 

Желтый и синий – васильки и солома.

Зеленый и оранжевый – ирландская весна.

Маше говорят, что у нее не все дома,

Но у Маши все дома, если дома она.

Желтый с фиолетовым – тулузские фиалки,

Розовый и черный – ворона в саду.

У Маши все отлично с цветовосприятием,

Среди ее фанатов я в первом ряду.

 

Маше говорят, что это против правил,

И нельзя же так в ее-то лета!

Но Маша любит цветные кораблики,

Маша выбирает яркие цвета.

 

Кто ее клиентки? Их довольно у Маши,

Весь день расписан – и это не предел.

Она не говорит «я рисую» — «я крашу»,

Она не маникюрщица, она корабел.

Белые, зеленые, брусничные с золотом.

Девичьи ногти полыхают как жар.

Маша обожает свою профессию.

Маша голосует за цветной Нагльфар.

 

Небо серое, море свинцовое,

И тут он выплывает – в полных цветах

Маша любит цветные кораблики.

Яркие кораблики на серых волнах.

Наши корабли должны быть цветными,

Если все вокруг в свинцовых тонах!

Бездна

Один мой товарищ любил собак… но как!..

Другой обожал своего кота. Вот так!

А третья подруга была совершенно без крыши.

Она любила гулять босиком – и дизайнера Мишу.

И кстати, любовь к дизайнеру Мише – единственная нормальная ее черта.

 

А я считаю, что ну их всех,

Пускай себе живут как хотят,

Пока не раскололось наше вечное небо

И Бездна не прислала солдат.

 

Один мой товарищ поет по утрам псалмы.

Он женился на юной фашистке, адепте Тьмы!

Она конкретно обижается  на слово «холокост»,

Но круто солит грибы и держит с мужем строгий пост,

Иногда к ним приезжает ее мама из-под Костромы.

 

В ее инстаграмме примерно поровну

Свастик, березок, руин и котят.

Но еще не раскололось наше вечное небо,

И Бездна не прислала солдат.

 

Один мой товарищ – о если б только один! –

Уверен, что у слова «собеседник» — синоним – «кретин».

Другой мой товарищ мечтает о последней битве,

Хотя в руках не держал ничего, опаснее бритвы.

Но послушать его – он прямо Зигфрид и Палпатин!

 

Они готовы разъяснить все мои ошибки

И искренне верят, во что говорят.

А я с ужасом гляжу на трещины в небе

И жду кромешный отряд.

 

Вот так и живем, не ждем тишину… ну-ну…

В собственном доме – как в почетном плену… ну-ну…

А я с тоской вспоминаю, как в каком-то лохматом

Году все мы были такие ребята…

И в страшном сне бы не приснилось ни про Бездну, ни про войну.

 

А мне все чаще снятся черные стены,

И черные люди вокруг лежат…

Но еще не раскололось наше вечное небо

И Бездна не прислала солдат.

 

Еще не раскололось наше вечное небо

И Бездна не прислала солдат…

 2014

Похититель черешни

Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу,
Тогда пролетал за окнами некий московский ангел,
что ворует на рынке черешню.

Московский ангел,
что ворует на рынке черешню
И уносит ее на ту сторону неба.
Так, пригоршнями, связками, низками, целой охапкой —
И черешневым соком измазаны губы и пальцы,
Но не крылья, поскольку они
Светозарны и неразличимы.
Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу…

Там, на той стороне,
где нету ни горя, ни тлена,
В грубой глиняной миске лежит избежавшая плена,
небывалая, черная, дивная чудо-черешня.
Ангел, ягодный вор, он ютится на всех голубятнях.
Он ворует черешню на рынках, светло и безгрешно,
и уносит ее на ту сторону, дальнюю сторону неба.

 

Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу,

Возвращаясь на рынок, проходит меж тесных прилавков,
улыбаясь торговкам, желая им доброго утра,
и ворует черешню, что ворохом рдеет на солнце.
Что же делать, когда не бывает на небе черешни.
Помнишь, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу…

Там, на той стороне, где мы будем такие, как раньше,
Будто не было времени, словно никто и не умер,
Там, где мы соберемся и сядем у блюда черешни —
И такими, какими уже никогда здесь не будем.
Вспомним, как мы курили на лестничной клетке
В старых тапках на босу ногу,
Тогда пролетал за окнами некий московский ангел,
что ворует на рынке черешню.

Ангел ходит по рынкам,
по шумным московским базарам,
Хитрый ангел, бесхитростный вор,
похититель черешен.

Он ворует ее, а черешни все не убывает.  Ты скажешь, так не бывает? А вот и бывает…

Щука

Вот такая петрушка.

Вот такой с дерьмом пирожок.

Оказалась сукой подружка.

Оказался падлой дружок.

Ну так что теперь, горя мало –

Дверь подожги и топор в окно!

А ты сидишь и думаешь: как достало!

Ну их к черту под одеяло!

Пусть облюбятся, как попало,

А я пожалуй пойду в кино…

 

Ты проходишь вдоль парка,

Там где пруд и в пруду карась.

Карасю ознобно и жарко

Злая щука в пруду завелась.

И карась уже четвертые сутки

Глаз не смыкает, воды не пьет,

А щука ходит кругами, как в мясокрутке,

Не прекращая ни на минутку.

Выглядит это довольно жутко.

Ясно, что щука его сожрет.

 

Щука-щука-щука рыба костлявая…

 

Слушай-ка, — говорю я щуке.

Щука смотрит мимо меня.

Что мне делать с подружкой-сукой?

Да и дома теперь такая фигня.

А щука смотрит на меня и смеется

Во весь огромный, прищуренный щучий рот.

А из щучей пасти сияние льется.

Там кольцо, на кольце мне прочесть удается:

«Все проходит! Все проходит!

Все проходит! И это пройдет!»

 

Щука-щука-щука рыба костлявая…

 

И если кто-нибудь ждет ответа,

О чем эта песня и где в ней мораль,

Я скажу, что морали нету,

И мне при этом отнюдь не жаль

Ни себя, ни тебя, ни подружку эту,

Ни царя Соломона, ни карася.

Вот такие у нас куплеты

И система приоритетов.

Вопрос повис без ответа как комета…

Ну и бог с ним. А песня вся про

 

Щуку-щуку-щуку рыбу костлявую…