Вниз по кроличьей норе

в память о Даше Мурманской

Здравствуй, легкая душа, незнакомый человек,

Перстенечком затерявшийся в снегах!

Даже если мы сейчас разминулись на земле,

Ничего, дружок, до встречи в небесах.

 

Вниз по кроличьей норе,  в небеса!

В голубые незабудки

Через бездну серой кроличьей норы!

 

Мчатся-мчатся поезда через серые поля,

Мимо спящих деревень – ни огонька.

Говорят, что у тебя здесь полным-полно друзей.

Улыбнись им сквозь прорехи в облаках!

 

Вниз по кроличьей норе в небеса.

Из глубокого колодца

В те ладони, что швыряют летний дождь…

 

Что сорвалось невзначай, разлетелось хрусталем.

В темном небе  видно звездочку одну.

Здравствуй, легкая душа! Залетай на огонек,

Как поймаешь подходящую волну…

 

Через кроличью нору в небеса…

По застывшей тишине,

Босиком по краю вишневых садов.

Здравствуй, легкая душа! Улетай!

Мы увидимся еще,

Ты смеясь бежишь вдоль белых облаков…

Обводный канал

Я живу в горбатом полусонном переулке,

И в моем горбатом сердце печаль…

Бог есть любовь, а что за любовь без пива?

Значит, вместе мы отыщем Грааль.

Время растянется и лопнет, время хлопнет

По лбу, как резиновый мяч!
Времечком по темечку – вышибет вон.

Тише, мой горбатый друг,
Танечка, не плачь!

 

Все вращается, друзья мои,

Все возвращается, друзья мои!

Однажды вечером настанет лето –

И я окликну тебя с того света.

Подари от меня букет фиалок

самой голосистой медсестре…

Типа лето на дворе.

 

Тяжело быть толстым, только толстый может

До конца оценить размер.

Мир не любит толстых, и поэтому к толстым

Принимают множество мер.

А никогда не верь нам, веселым толстякам,

Каждый толстый – изнутри больной.

Это Бог наполняет его грустью, заставляет

Груз грусти таскать с собой!..

 

Все вращается, друзья мои,

Все возвращается, друзья мои!

Летний вечер настанет однажды,

И мы с тобою умрем от жажды.

И я дам тебе испить из одного со мной бокала

Воды Обводного канала.

 

А по Обводному каналу течет мое непуганое время,

И черно-красный треугольник молча салютует ему.

Где-то там на Турухтанных островах,

Где пожилые турухтаны поют на ветвях,

Там отыщется все, что когда-то кануло во тьму.

Твое потерянное детство.

Мой ненайденный Грааль.

 

Все вращается, друзья мои,

Все возвращается, друзья мои!

Однажды летом настанет вечер,

И мы пойдем с тобой друг другу навстречу,

И отдадим друг другу ключи от наших самых сокровенных городов…

Такое дело – любовь…

Финал лета

Утро начинается с шарлотки и кофе —

Спасибо сестренка! – и пропущенной мессы.

Тяжело быть католическим раздолбаем.

Метро как инфернальный подвид электрички

С грохотом и звоном проносится по рельсам.

Фаллопиевы трубы Москвы продувает.

 

Воскресенье  – такой же день, как и другие.

Одно лишь различье: завтра понедельник опять.

 

В пятницу казалось: эта жизнь будет вечной!

В субботу картина уже сменилась.

Воскресная Москва хороша, как блядь на марше.

В небе над столицею летают самолеты,

Пилоты развлекаются стрельбой по тучкам,

Тучки улепетывают куда подальше.

 

За сотни километров пройдет кислотный дождик.

Фермеры в осадке от кислых разноцветных огурцов.

 

Вечер завершается падением солнца,

Глухим Интернетом и сухим бутербродом.

Спасибо, братишка, чаю не надо.

Над Москвою медленно кончается август,

Вянет-осыпается родная природа,

Звезды рассыпаются виноградом.

 

Спокойной ночи, столица, спокойной светлой ночи,

Завтра будет осень, послезавтра настанет зима.

После-после-после-после-послезавтра будет лето,

Но это если… если очень повезет.

 

Танатоходец

Кому какое ремесло,

Кого-то в море понесло,

Кто шьет трусы, кто продает колбасу.

Гори-гори, моя звезда,

Мне повезло как никогда.

Мой друг – потомственный канатный плясун.

 

Как только праздник настает

И собирается народ,

У балагана клоун дует в трубу,

А я гляжу одним глазком,

Как где-то в небе голубом

Он за копейки искушает судьбу

 

Сто раз на дню как попугай

Я говорю: давай кончай,

Ведь ты сорвешься же не в небо, а вниз!

А он смеется до ушей:

Мол, дело истинных друзей —

Очистить площадь от ошметков и брызг.

 

А после праздника в ночи

Он нервно курит, и молчит,

И смотрит мимо, будто через стекло.

«Хорош тупить, давай-ка спать!»

Он улыбается опять

И говорит: «На этот раз повезло…

На этот раз пронесло… счастливым быть хорошо…»

 

Наутро, штопая костюм,

Вздыхает он: «Берусь за ум,

И верно – хватит дурака-то валять!»

Потом улыбочкой блеснет,

И мелом тапочки натрет,

И снова – прыг! – и по канату гулять.

(Совсем замучил…)

 

Овердоз

Как прекрасна, драгоценна, невъебенна Москва,

Ее улицы и стены стали белой рекой,

И невзирая на ошибки, вопли, мясо, дрова,

Я постепенно получаю тишину и покой.

Мы вчера проговорили три часа напролет,

И полпачки сигарет – никудышный наркоз.

Меня не сбил грузовик и не снес самолет,

Но зато совсем случайно наступил овердоз.

Овердоз, мой бесценный.

У меня овердоз, мой бесценный!

И даже лексики, кроме обсценной,

Я сейчас не найду.

Извини, я пойду.

А по улице гуляют мантихоры и львы,

Такие милые зверушки, просто сердце поет,

И если я не потерялась на просторах Москвы,

Значит, Бог пока не выдал – и свинья не сожрет.

Любовь – книжка золотая, любовь гнется в дугу,

Любовь розочкой алеет в Ботаническом саду.

С ней что хочешь, то и делай, а я больше не могу,

У меня овердоз, я, пожалуй, пойду.

Овердоз, дорогая!

У тебя овердоз, дорогая!

Вероятно, неделя-другая

И я в норму приду,

А пока что…

Счастье есть, оно не может просто взять и не быть,

Оно питается шавермой, пьет березовый сок.

А у меня от этой радости в печенках звенит.

Гори, невидимое пламя, завивайся, дымок!
Птицы-фениксы обсели стены древнего Кремля:

Ты там лучше не кури – не ровен час полыхнет!

Всех люблю, все понимаю, отправляюсь гулять,

Пока не кончится зима и овердоз не пройдет,

Я летаю по небу.

Я офигительно летаю по небу,

А ты иди себе к арабу, к эребу,

Куда-нибудь, не вопрос.

Все закончится скоро,

Меня, наверное, сожрет мантихора,

Но это лучше, чем такие разговоры.

У меня овердоз,

От тебя овердоз,

От себя овердоз,

Вообще овердоз!

Урожайная

А. и Кс. Л.

Урожай! Урожай! И король за столом

Веселится, ликует с дружиной своей.

Угощает без меры дешевым вином,

Наливает, и пьет, и не помнит скорбей.

Завтра будет похмельный, прерывистый сон,

И тяжелая одурь, и боль в голове,

А сегодня король в королеву влюблен

И кричит, чтоб вина принесли, да живей!

И дружина поет…

 

Осень… (листья летят)

Осень… (листья летят)

Осеннее колдовство,

Пахнут горечью листья перед зимой.

(Листья падают, листья падают, листья падают…)

 

Королева, танцуй, все заботы забудь,

Все тревоги свои отложи на потом.

Королева, танцуй, как когда-то давно

Танцевала со статным своим женихом.

Завтра будет уборка, посуда, дела,

Не проспать бы в метро, не порвать бы чулка!

Королева, танцуй! Развевается плащ,

Искры сыплются от твоего каблучка,

Королева, танцуй!

 

Осень… (листья летят)

Осень… (листья летят)

Осеннее колдовство,

Пахнут горечью листья перед зимой.

(Листья падают, листья падают, листья падают…)

 

Эх, веселый народ, веселись, не забудь,

Этот вечер нам дан, чтобы стало теплей.

Королю с королевой воздайте хвалу,

И друг другу, и всем на осенней земле,

Потому что не все доживут до весны,

Потому что любовь никого не спасет,

После праздника осенью долгие сны.

И река сновидений с собой унесет

Опавшие листья…

 

Осень… (листья летят)

Осень… (листья летят)

Осеннее колдовство,

Пахнут горечью листья перед зимой.

(Листья падают, листья падают, листья падают…)

Август. Больная птица

Тикки Шельен

Август, божественный месяц, созрели земные плоды, виноград, баклажаны,
Август, зеленые клены наглядно сияют на плоской небесной эмали,
Лето исходит последней жарою, срываясь на грозы, скрываясь в туманы,
Душные полдни, ознобные ночи, больная птица на скомканном одеяле,
Глаза у птицы заволокло, серые с золотом глаза у птицы,
Птица дышит хрипло и тяжело, темные перья ее разметались,
Птица заглядывает в меня за миг перед тем, как начать мне сниться,
И, засыпая, берет мою руку невесомыми призрачными перстами.

Откуда ты знаешь про ангелов,
Сказать смешно,
Как любят они, что едят они, о чем грустят,
А даже если никак не любят, мне уже все равно,
Следы от ее невесомых пальцев на коже моей горят.

Осень-арахна плетет кружева, все одно — получаются липкие сети,
Северный ветер рвет черепицу с моей и так-то нетвердой крыши,
Когда-то давно мне хотелось спасти всех раненных в жопу на этой планете,
Но Бог оказался на высоте и меня не услышал.
Если бы только узнать, как можно распахнуть ее клетку, вернуть ей воздух,
Если бы только успеть отыскать для нее у аптекаря целебные зерна,
успеть, потому что золотые глаза уже тускнеют. Пока не поздно,
Вернуть ее в небо, и не умирать, и бить крылами в чертогах горних,

Оставь в покое ее, Боже мой,
Уйди и забудь.
Не лезь в чужую жизнь, Боже мой, будет только хуже.
Но когда я вспоминаю глаза ее, мне уже не уснуть,
Я вижу только глаза ее, и весь этот мир мне нафиг не нужен.

Август, божественный месяц, потоки метеоритов, летучие мыши тоже,
«Август» — само это слово застряло в горле, как пакостной крови сгусток,
Ты же не лекарь, ты шарлатан, а не врач, ты помочь ей никак не сможешь,
Откуда ты знаешь, как умирают ангелы, будь им пусто!
Нет таких трав, чтоб сорвать, заварить, растереть в меду и скормить по ложке.
Осень-арахна глядит сквозь решетку ажурной листвы золотыми глазами,
Но если я вправду увижу, как эти глаза застилает серая пленка,
Легче мне будет, если моя голова разобьется о серый камень.

Анафеме предан тот, кто не верит, что кроме земли, есть что-то еще.
Анафеме предан тот, кто скажет, что у птиц и у ангелов нет души.
Я умоляю ее — держись.
Я умоляю ее — держись.
Я целую ей полупрозрачные руки и заклинаю — дыши.



08.2006

Аваллон

Тикки Шельен

Оттепель, сумерки, природа-злая мать.
Я битый час на остановке угловой.
Хлюпает в обуви оплывшая зима.
Мне до полуночи не светит быть домой.
Черт с ним, с такси, отдам буржую три рубля,
но, блин, не едет ни один автомедон.
Я размокаю, как обломок корабля.
А где-то на горизонте остров Аваллон

Там день-деньской гуденье пчел и дикий мед.
Там ласковые волны отгоняют мглу.
А я здесь торчу как перст, и прерван мой полет
этой несчастной остановкой на углу.
В гиперпространство подсознанья моего
я забираюсь и включаю старый сон.
Я битый час на остановке угловой.
А где-то на горизонте остров Аваллон.

Медленно затихает сутолока дня.
Гаснут огни в домах, и никого окрест.
Бог не послал автобус, позабыв меня.
Небесный контроль на мне поставил жирный крест.
Что остается делать, если дело дрянь?
И оттолкнувшись от поребрика носком,
дав круг почета, где ждала я этот транспорт
я полетела домой на Аваллон.



17.02.98

Test the West

Тикки Шельен

Когда солнце ложится спать
Hа мягкие травы речные
И горький апрельский ветер
Расправляет незримые крылья,
Я ухожу из дома,
Где окна засыпаны пеплом,
Я возвращаюсь туда, где чище и выше.

Там, где поет река,
Сливаясь с весенним небом,
Вдоль берегов летит
Корабль под парусом белым.
Сан-Рафаэль и Эарендиль
Держат свой путь на запад.
Я помашу им рукой и отправлюсь обратно.

Вечер идет своим чередом,
Птицы носятся в небе.
Я ухожу туда, откуда вернулся.



17.04.1993

In memoriam

Тикки Шельен

Встань, моя радость, протяни мне руки.
Я же знаю, как мы этого хотели.
Здесь нету неба, вместо неба только звуки,
Темные звуки, звуки гонга и свирели.

Мчащийся мимо не заметит наши тени,
Что ему тени — он в погоне за живыми.
Некогда мы бежали от него в смятеньи,
Он нас настигнул — и с тех пор проходит мимо.

Здесь, в черных маках мы свое устроим ложе,
За руки взявшись, закружимся-затанцуем.
Как непохожи мы, и все-таки похожи,
Все остальное растворится в поцелуе.

Наши печали и купно все отрады наши
Станут просты, ergo, станут истинно нетленны.
Вряд ли я знаю, кто из нас погибнет раньше —
Я лишь надеюсь: мы уйдем одновременно.



10.06.94