Алая книга о чудесах

in memoriam Анна Золотинка Костанайская

Когда Дженет первый раз не пришла, не вернулась к ночи с Пупурных полей,

И Наталья поняла, что больше не сможет летать над городом с ней,

Она вытерла слезы, сварила кофе и до рассвета сражалась сама с собой.

Высокое небо Санкт-Петербурга гудело, как купол, над ее головой,

Пока млечные сумерки летней ночи не вспорола рассветная полоса.

Так были написаны первые главы Алой книги о Чудесах.

 

Бытовые крючки романтических истин лишь дергают ткань и не держат строй,

И приходится говорить не с прошлым, а только с Богом или с собой,

И все же с самого первого взгляда средь чужого видишь свое.

Я узнаю на улицах города тех, кто тоже пишет Ее.

Нам нечем хвалиться на Божьем параде — не при молитве, не при деньгах.

Мы разрозненные тетради Алой книги о Чудесах.

 

Кабы все было так, как было, как казалось в начале дней,

Нас и дальше бы жизнь носила на ладони теплой своей.

Но вступая в игру все дальше, увязая по грудь в слова,

Видишь: Бог бросает нас незаметно, словно карту из рукава.

И нет за спиной ни попутного ветра, ни добрых ангельских крыльев и лиц.

Но утешенье мое и надежда — легкий шорох Ее страниц.

Неоправданное оправданье «еже писах — писах»,

Все, что есть у меня — и другого не надо — Алая Книга о Чудесах.

17.06.2005

Бальзамин

У каждого человека должен быть собственный дом,
Даже если он сам в этом доме помещается лишь с трудом.
Даже если дом его можно взять и сложить в дорожный мешок,
Даже если весь дом его – плед, да чашка, да с бальзамином горшок.

А когда ноябрь переходит в декабрь, а земля замирает в тоске,
Люди прячутся в норы и пьют джин-тоник и «рябину на коньяке».
И в любимую чашку налив кипятка по самый обколотый край,
Он сидит и гладит куст бальзамина – пожалуйста, не замерзай!

За окном отсырелый и мрачный город, ржавые крыши домов,
И зимой в общаге не выживало вообще никаких цветов,
Но пока у тебя есть чашка и плед – ты сам себе господин,
А в самую темную ночь в году на окне зацвел бальзамин.

Дождь колошматит в пустые стекла сумрачной пеленой.
Человек подбирает тощую сумку, у него автобус ночной,
Бальзамин остается на лестничной клетке. И три последущих дня
Он будет стучать бутонами в окна: вернись, забери меня!

У каждого человека должен быть собственный дом,
Даже если он в этом доме помещается лишь с трудом,
Есть золотое тепло вещей, с которыми хорошо:
Выцветший плед, щербатая чашка да с бальзамином горшок.

2009

Тулуза

А. П. К.

Опускается ночь, завершая собой
Вечер пятницы, буйный и длинный.
Замелькает огнями ночной гастроном,
Постепенно стихает столичный содом,
И летят по проспекту машины.
Это люди торопятся в недра домов.
Так кончается день. С неба льется любовь,
С неба сходит покой, над ночною Москвой
Распростертое небо темнеет.

 

Поздний поезд метро, как обычно, пустой,
Люди-призраки в общем вагоне.
Пилигрим возвратится с работы домой,
Ночь сомкнется беззвучно за узкой спиной,
Все, что за день случилось, утонет.
А в зеленых глубинах сквозь толщу воды
На поверхности камня остались следы,
И война, что грохочет две тысячи лет,
Этот след извести не умеет.

 

Где-то свадьбы играют, и матери ждут,
Что в пеленках забьется живое.
Где-то скучную ношу с трудом волокут,
Где-то плачут навзрыд, фотографии рвут.
Где-то дремлют, обнявшись по двое.

А на краешке мира, у сердца земли
Желто-белые розы уже зацвели,
И дрозды-пересмешники свили гнездо,
В синем небе смеются, и колокол бьет…
Разреши мне все это увидеть!

 

Ни одна душа в Его руках не обгорит
И не оплавится, хотя
И горяча Его ладонь.
Спи покуда спишь,
А Он хранит тебя и дышит,
До утра горит над изголовьем
Направляющий огонь.
Впереди Тулуза!

 

Не вернется ни Персиваль, ни Галахад –
Возвращенья с небес не бывает.
Засыпает Москва, как заснеженный сад,
Небеса прозвенели, и ждут наугад,
И за гранью миров замирают.

Небеса улыбнутся тебе
И дотла пережгут твое имя.
Засыпай, ночь подхватит тебя, уходи,
Ты не с ними!
(Впереди Тулуза)

Засыпай, и кровать – как ладья,
Унесет твое утлое тело.
Гаснет мир, и у неба сверкают края
Желто-белым.

Впереди Тулуза!

Ветер бьется в окно,
Потеплело к утру
Все обиды растают, и беды замрут.
Журавли пролагают воздушный маршрут.
За окном новый день расцветает.
Впереди Тулуза!

Чудо лесное

В тишине меж кустов, средь лесного покоя,

Проживало невидное Чудо лесное.

В тишине. Меж кустов.

И не то чтобы было особо красиво,

И не то чтобы некой чудовищной силы –

Ни когтей, ни рогов.

 

Дети редко ходили туда за малиной:

Не росла там малина, а только осины.

И грибы иногда,

А которые все же туда попадали,

Возвращались домой, а потом пропадали

Навсегда…

 

А их даже не искали, кому нужно…

Все и так понимали: ничего не попишешь, судьба…

 

А зимой, а зимой из своих буреломов

Пробиралось невидное Чудо к жилому.

Ни зачем. Посмотреть.

И глазело, зажавшись за мерзлой поленницей,

Как живут, топят печь, кормят коз и младенцев, –

Как в кино! Охуеть!

 

А под чьим окном стояло, там наутро

Оставался трехпалый след да клок шерсти золотой.

 

А потом на болоте построили замок.

Честно-честно, все видели своими глазами.

Небольшой. Вот такой.

Только Чудо лесное его не видало,

Потому что как раз в это время пропало,

Прошлый год…. Той весной…

 

А никто и не заметил… не припомнил…

Кому, в самом деле, сдалась эта странная тварь?

Никому…

2003

Перелетные птицы

Месяц сентябрь, исход индейского лета.

Завтра уже будет другой расклад.

Небо звенит, вибрирует, в небе где-то

Птицы, тяжелые птиц на юг летят.

Птицам навстречу зима поднимает очи –

Иней прозрачный на золоте и стекле.

Всякая тварь погружаться в зиму не хочет,

А кто ее спросит…

 

Сердце мое темней, чем вода в колодце.

Осень коснулась рек ледяным пером.

Птицы летят по пунктирам небесных лоций,

Их направляет ум, совершенный гром,

Их не пугает толща дороги дальней,

Их подгоняет древний страх не успеть.

Всякая тварь после любви печальна,

Всякая тварь плачет, почуяв смерть…

 

Я остаюсь – и ты остаешься тоже.

Как улетать, куда от родных могил?

Спи-засыпай, Господь тебе не поможет:

Он уже все давно за тебя решил.

Птичья дорога тянется над Москвою,

Через Варшаву – дальше в не ближний свет.

Но мы не умрем. Нас снега занесут по пояс,

Но мы не умрем….

 

Катька-хумппа

Утро началося, солнце поднялося

красным дымом по серым облакам.

Протрубили зорю трубачи в дозоре,

хрипло вторя осиплым петухам.

Дал же боже лето! Дождик без просвета –

третий месяц ворчим да месим грязь.

Бусы их рябины, круглая корзина:

Катерина на рынок собралась.

 

Там у магистрата скачут цыганята –

этим слякоть явно нипочем.

Облака без края небо закрывают,

угрожая проливным дождем.

На душе паскудно, третий месяц будни,

а как праздник – вообще хоть волком вой.

Бусы из рябины, круглая корзина –

Катерина торопится домой.

1994

Старая песня. Прощание

Д. Л.

Вот и осень, и кольца года расширяются на один.

Позади все весны да лето, впереди – зима да снега.

Пляшет ветер над Лисьей башней, обрывая листья с рябин,

Город молча встречает осень, не надеясь на милость врага.

Те, кто правили этим летом, ориентируясь на июнь,

Покидают испуганный город, ожидающий казней зим.

Ты, как верный слуга апреля, вместе с ними в одном строю.

До свидания, друг мой вешний. Я запомню тебя таким.

 

Постепенно мы позабудем, что когда-то лето цвело,

Что на свете есть еще что-то, кроме ветра, снега, дождя…

Тех же, кто позабыть не в силах, под свое собирает крыло

Птица звонко-зеленое Лето, вдаль из города уводя.

Вряд ли будет родней и ближе умирания красота.

Пляшет ветер над Лисьей башней, прижимаясь ко мне щекой.

Холодна и горька рябина. Тают ягоды на устах.

Я смотрю тебе вслед из башни. Ты запомни меня такой.

1995

 

Старая песня. Эста

Вдоль серого неба осенние ветры

Сырость носят, в тучи дуют.

На набольшой туче, на табуретке

Сидит Эста, вышивает.

 

Вот вышила красным кленовые листья –

Полетели листья наземь.

Вот вышила черным кленовые сучья.

Сучья хмуро обнажились.

 

Несет эту тучу к нашему дому –

Эста нить в иглу вдевает.

Что Господь скажет, то Эста вышьет.

Эста вышьет, нас не спросит.

1993

Рай

Небо висит за нашей форточкой.

Боги сидят рядком на корточках.

Боги глядят на нас в окно, за окном темно,

Один лишь фонарь на тонкой жердочке.

Смерть далеко, но знаки подает.

С неба звезда отвесно падает.

Вот уже десять лет, как пора бы построить Рай,

Без Рая уже ничто не радует.

 

С крыши дом никто не строит,

Разве только сам без крыши.

Я не вижу стен, но я их слышу.

Серебром горят на ощупь,

Держат Рай на чистом тоне.

Звуки купол Рая не уронят.

 

Мир опустел, и стало холодно.

Неба висит сырое полотно.

На полотне небесном ясно заметны рельсы,

Рельсы бегут, свиваются в одно.

Где параллель распараллелена,

Где возникает, что не велено,

Там точка А, откуда всем поездам до точки S

Полотно небес расстелено.

 

А уходят в эти рейсы

Электрички из песка,

Идут они лишь по хрустальным рельсам.

Их гудок неслышным гулом

Застывает в поднебесье,

И вибрируют под ними рельсы.

 

Небо висит над нашей форточкой.

Боги сидят рядком на корточках,

Из белесоватой тьмы сидят и глядят, как мы

Живем – и кривят худые мордочки.

Между бессмертьем и бессонницей,

Там, где на запад небо клонится,

Там и произрастает Рай, электрички знают,

Кто из них нынче к Раю тронется.

Зерна

В глубине, в далекой бездне,

отойдя от солнца и звука,

приблизившись к водам и снам,

отчасти исполнившись снами,

ощущаю, как мерно, сквозь тонкую кожу,

сквозь плотный покров, оболочку,

проступает слепой,

но властно настойчивый корень,

нежной, незатвердевшею плотью своей

раздвигающий косную землю,

проходящий немного,

но движущийся непрерывно,

в неусыпном движеньи почти непрерывно растущий,

из меня уносящий по капле последние силы.

Я зерно, я хотеть не умею,

я в недрах запекшейся тверди,

не расскажет зерно про себя —

посмотри на поверхность,

посмотри, как мы растем.

Время было — и цветами

покрывался весь пустырь.

Солнце щедро заливало

этот дивный новый мир.

Словно мирром благовонным,

обдавало нас теплом.

Посмотри, как мы растем.

Свежевыросшие травы,

свежевзросшие цветы,

любовались мы, не помня.

Солнце било с высоты.

И на всех его хватало,

как и радуги с дождем.

Посмотри, как мы растем.

Улыбнись нам, кто б ты ни был,

разнотравье повстречав:

кто бурьяном, кто полынью,

кто одним из сонма трав.

Лист был свеж, и стебель сочен,

и прекрасен Божий сад,

каждый рос, и каждый рад.

Кто цветет, тот должен помнить,

что цветам отпущен час.

Осень ходит недалеко,

смотрит пристально на нас.

Не горюй, что изменились

очертанья лепестка:

поступь осени легка,

тяжела ее рука,

но если цвет опал бесплодно,

ждать ли нового ростка?

Есть невидимые грани,

что незримо делят мир,

и они имеют цвет, и вкус, и звук.

Если тронешь хоть одну —

мир, как арфа, зазвучит

и рассыплется созвучьями вокруг.

Затаившееся время пробудится от любви,

и часы твои помчатся, как вода.

И однажды, обернувшись, ты увидишь, как живых

заволакивает тусклая слюда.

Мир качнется, повернется,

звезды дрогнут в темноте,

ветер встанет, и оглушит тишина.

Мы останемся внезапно

в бесконечной пустоте

из забытого угаданного сна.

И тогда, созрев внезапно,

ощутив нездешний вес,

неоправданной тоскою

заливая свет небес,

мы сорвемся и в провалы

черной бездны упадем.

Кто б ты ни был, не печалься,

посмотри на нас с добром.

Посмотри, как мы растем.

17—18.07.2000