Ноябрь. Дорога на Лондиниум

Остывающее небо,
Заострившиеся контуры берез,
И глазницу мертвой лужи
Затянуло желтым пакостным ледком.
Ты, конечно, мне не веришь,
Но, пожалуйста, прими меня всерьез:
Дальше будет только хуже,
Только хуже и опасней день за днем.

И не надо мне твердить
Что раз как-то выживали,
Значит, выживем, авось, и в этот раз!
Приближается зима.
Заткнись и помни:
Мир не любит нас.

За зимой придет весна, а с нею
Крысы, мириады новых крыс.
В городах темно и грязно,
Все слова мои – как óб стену горох.
А ты без маски, без перчаток.
Чем ты думаешь, хотелось бы мне знать?
Как же я смогу работать,
Если мой напарник в первый день издох?

А когда она придет,
Не поможет литургия,
Мандрагоры, благовонья, гиппокрас.
Приближается чума.
Держись и помни:
Мир не любит нас.

И за что бы нас любить,
По каким-таким неведомым законам,
Если мы, как воронье,
Порасселись на ее сухой стерне?
Где-то льются бубенцы,
А за нами наливаются бубоны,
Скальпель, сера, крюк, огонь
И кресты на двери или на стене.

Не об этом я мечтал,
В Саламанку убежав еще мальчишкой,
Обнимая целый мир,
И улыбкою сияя до ушей.
Приближается зима.
Это Бог нам посылает передышку.
Потому что холода
Убивают пандемию, крыс и вшей.

Дотянули, повезло.
Лишь бы где-нибудь приткнуться,
Чтоб еда и чтобы теплая кровать.
Приближается зима,
Держись и помни:
Будем зимовать.

И не надо мне твердить,
Что никто тебя не встретит,
Что бескрылые крылатым не указ.
Передышка до весны.
Я-то думал, нам не светит.
Но мир по-прежнему, дружок, не любит нас.

16.10.2015

Монолог неизвестного в скорбном доме в Нью-Бедфорде (приход о. Мэппла)

Нет никаких китов, никогда не бывало.
Глупые враки — все, что про них говорят.
Ну кто здесь из вас видел живого нарвала?
Лишь на картинке, правда? И то навряд.

Он водяные глади хвостом обрушит,
Он пронырнет океан от звезды до конца.
Место ли этой непредставимой туше
В гармоничном и стройном ряду созданий Творца?

Нет никаких китов, никогда не бывало,
Только бездельник и неуч готов сказать,
Что по морям мечутся горы сала,
А за ними гоняется полупьяная рать.

А что моряки горланят, вусмерть напившись,
Вернувшись на берег в своем плавучем гробу…
Вряд ли можно поверить, не усомнившись,
В грубый их рев и бесстыжую похвальбу.

Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Нас волны швыряли назад и вперед,
А наш капитан — одноногий черт,
Так мы ходили на Левиафана — хо! хо!
Эй, гарпунщик, не подведи,
Целься, падла, верней!
Хватит киту гулять-жировать,
Угробим кита, ей-ей!
Когда мы ходили на Левиафана — хо! хо!

Всякого вздора можно молоть немало,
Я повторяю, что всегда говорил.
Нет никаких китов, никогда не бывало.
Это так же верно, как то, что зовут меня Измаил.

30.07.2015

Предзимье на Стеклянном острове

А. Ш.

Белым инеем по утрам покрыта трава.
Бледным золотом светятся листья в осенней мгле.
В небе стук-постук — глухой и слышный едва,
Двери неба снова захлопываются к зиме.
В ожиданье мороза, мертвого декабря,
Тошной слякоти, зимней распутицы невпопад —
Щели заткнуты, чтоб не выстуживать небо зря.
Двери неба до срока запертые стоят.

Эта дверь — она занавешена кисеей.
Полотняный город средь сосен за дверью той.
Эта дверь заложена наглухо кирпичом.
Там улитка ночью танцует перед свечой.
Эта дверь — на ней амбарный замок висит.
Там, за дверью, океан о скалы гремит.
Эта дверь — неясным пятнышком с высоты…
Там над белой дорогой желтого дрока кусты.
Эта дверь простая, серая, — а взгляни:
Там ночное море и по берегам огни.
Эта дверь железом кованым укреплена,
А за нею звезды и синяя тишина.

Двери неба замкнуты накрепко, на засов,
Полосою туч от небес отрезаны мы,
И пока снега осыпаются с облаков,
Двери заперты изнутри до конца зимы.
А мой друг между тем где-то там, высоко в ночи
Не смыкая глаз до утра мастерит ключи.
И всю ночь напролет, пока солнышко не взошло,
Окунает их в золото, олово и стекло.

Этот ключ, на котором бусина-виноград,
Отпирает калитку в полуночный мокрый сад.
Этот ключ, опоясанный белым прозрачным льдом,
Запирает дверь, за которой застывший дом.
Этот ключ в кольце веселого янтаря
Полыхает весенним жаром средь января.
Этот ключ в стекле, что горит, как ночной рассвет, —
Для того, чему и названия в мире нет.
Ключ от ноября перевит полынным листом
И гранатовый камень звездою горит на нем.
Этот черный ключ — для двери черного дня…
И один, совсем особенный, — для меня.

Там за дверью, в холодном мареве видной едва,
Льются свечи в зеленых сумерках Рождества.
Золотые бусы, орехи, серебряный шар,
Смотрят вол с ослом задумчиво на алтарь.
С этим ключиком мне не нужно уже ничего.
Он от двери, за которой всегда Рождество.

18.10.2014

1. Роза Кармель. Пепельная среда, Гаити 1963 год.

На начало карнавала было небо
Синее, как птичьи перья.
У нее была бабушка, мать и брат,
Мать была служанкой у отца Анри,
Варила еду, убирала в церкви,
Бабушка никак не могла умереть,
Не умерла и теперь,

А Розу Кармель знали все в округе,
У нее была большая голова
На скрюченном маленьком теле.
Из двадцати семи лет — двадцать два
Она провела в постели.
С утра ее выносили за дверь –
И она там весь день лежала.
Но у Розы Кармель была своя страсть.
Она любила карнавалы.

Когда за стеною барабаны загремят,
Заплещутся бусы и тряпки золотые,
Роза Кармель забывает, как дышать,
И тает, тает в расплавленной стихии.
Ее бы растоптали в этой толпе,
Но барабаны… Эти барабаны…

У нее была большая голова
И сухая тонкая кожа.
На нее и не взглянет мадмазель Шарлота,
И Эрзули не взглянет тоже,
Но каждую ночь кривым коготком
Она рисует алтарь с гробами –
И ждет, ждет, когда в нее войдет
И сожжет ее скудную память.

И грохнут барабаны, завертится мир,
Громче! Громче! Приходите, боги!
Роза Кармель встает среди тьмы
На скрюченные ноги, скрюченные ноги,
И качается ее большая голова,
И гремит, будто марракаса.

У нее была большая голова
На скрюченном маленьком теле.
Год за годом она оставалась жива
И ждала карнавальной недели.
А на следущий день после Марди-Гра
Ее относили к храму
И отец Анри ставил пепельный крест
На бабушку, Розу и маму.

Брат у Розы был тонтон-макут,
И кто бы что мог поделать,
Когда священник однажды пропал,
А церковь дотла сгорела…

Кто сказал, что мертвые не могут танцевать?
Могут, могут, под барабаны могут.
Мы с тобой проснемся и отправимся гулять
Совсем немного, ну правда же, немного,
Ровно столько, чтобы услышав барабан,
Прийти туда, где Роза, где пляшет Роза…

07.03.2014

Ворон. Проклятое дитя

Памяти До

Матушка, моя матушка!
Мне дом — не дом и стены — враги.
Матушка, моя матушка!
Даже в ясный день не видно ни зги.
Пот по лбу струится струями,
И глаза слезами полны до краев.
Черный ворон железными крыльями
Стиснул бедное сердце мое.

Матушка, моя матушка, —
Вот он летит и победно кричит,
И очи его словно уголья
Надо мной полыхают в темной ночи.
Прогони его, мама, выгони —
Пусть улетает в свое жилье.
Черный ворон железными крыльями
Стиснул бедное сердце мое.

Если бы кто и любил меня —
Не спасла любовь меня, не спасла.
Он говорил, будто ты меня
Ещё до рожденья ему отдала.
Алым сияет чело его,
Крылья ходят быстрей и быстрей.
Черный ворон с железными крыльями
Прилетел за добычей своей.

Матушка, моя матушка —
Что же ты сделала, как могла!
Неужто для черного ворона
Ты на свет меня родила?
Нет у меня ни сестер, ни братьев,
И тело мое — лишь прах да зола.
Злая птица с железными крыльями
Сердце мое в когтях унесла.

21.12.2013

Зима на Стеклянном маяке

А. Ш.

Друг мой, видишь, как все непросто…
Зима пришла на Стеклянный остров.
Адвент горит фиолетовыми огнями
На изломах зелено-льдистых венков.
Я бесцельно мотаюсь по свету,
Все ловлю суррогатное лето,
Несусь по белесой тьме, больной постоялец
Промерзших насквозь ночных жестяных поездов.

А там, в темноте, где земля похожа на камень,
Светится только одно в мире окно.

Там мой друг средь ночного мрака —
Несменяемый мой фонарщик,
Беспечный смотритель домашних вулканов,
Вечный страж стеклянного маяка.
Ты колдуешь в ночи над миром,
И паденье стеклянных капель
Отмечает еще одни круглые сутки.
Я не сплю в ожидании отблеска…

Плавится серебро в стекле раскаленном…
Бусина наполняется глубиной.

Вот такое у нас занятье —
Я летаю себе по свету,
Рассыпаюсь на мелкие части:
В каждом городе что-то да оброню…
Ты воруешь из райского сада
Наливную стеклянную ежевику,
Бездны синих и золотых галактик,
А в перерывах пишешь мне смски —
типа решишь вернуться — лети к огню.

Я засыпаю в железнодорожном гуле.
Ты на посту. Мой Аваллон со мной.

Старая сказка на ночь

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она никому не может сказать ни слова.
Как бы ей ни хотелось — не может сказать ни слова.
Она только плачет, когда уж слишком херово.
А после пойдет умоется — и по новой.
Она молчит и прячет руки под фартук.
Прячет руки под грубый холщовый фартук.
Руки в мозолях, ссадинах и ожогах,
Руки королевы, нашей королевы.

А на кладбище тихо, на кладбище страшно,
Ламии-ведьмы сидят на могилах,
Роют свежую землю стальными когтями.
Рвут мертвецов — пожирают смердящее брашно,
Гул колокольный плывет темно и уныло.
У нее земля под ногтями!

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она постоянно сучит какие-то нитки.
Цвета болота, грубые жесткие нитки,
Руки ее в волдырях и ссадинах жутких,
Но она продолжает сучить сатанинские нитки.
А наш король этой сукой совсем околдован,
Он почти обезумел, кастрирован и околдован.
Упаси кого Бог сказать про нее хоть слово,
Про нашу королеву, нашу королеву.

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

А она ему улыбается сладко,
И сети колдовки становятся злее,
И король во всем подчиняется твари лживой.
А она по ночам из дворца выходит украдкой
И бежит на кладбище по дворцовым аллеям,
А на кладбище рвет крапиву
Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Наша королева — ведьма! ведьма!
Я точно говорю вам — ведьма! ведьма!
Она бегает на кладбище по ночам,
Наша королева-ведьма.

Она никому не скажет ни слова,
Она молчит и прячет руки под фартук,
Она постоянно сучит какую-то нить,
У окна ее бьются огромные птицы.
Но на главной площади костер разложен,
И утром ее увезут на телеге,
Чтобы наконец-то казнить
Нашу королева — ведьму! ведьму!
Я точно говорю вам — ведьму! ведьму!
Ту, что бегала на кладбище по ночам,
Нашу королеву-ведьму.

17.11.2013

Келпи в Москве

Скоро полночь

Анна выходит из дома.

Анна берет свою старую сумку,

В сумке лежит буханка черного хлеба,

Хлеб она покупает с утра в монастырской пекарне –

Надо же, день пролежал – и ничуть не черствеет, и пахнет как надо.

 

В переулке

Тихо, темно и безлюдно.

Тускло блестят жестяные машины.

Анна едва ковыляет, стуча клюкою,

В темной беретке, в пальто порыжевшем, потраченном молью,

Нищая бабка, безродный обломок Москвы, завсегдатай помоек.

 

Ржавая жесть тополиной листвы бросается ей под ноги,

Анна неспешно бредет по асфальту под сизо-лиловым небом.

По переулку, потом на бульвары — тащится кулем убогим.

Пахнет листвою, лежалым сукном, монастырским хлебом…

 

Старый тополь.

Прутья вцепились в воздух,

Нет ни машин, ни собак, ни пьяных,

В сумке лежит буханка черного хлеба,

Возле прудов – никого, только Анна, тополь и вязы,

Анна негромко свистит, из воды раздается тихое ржанье.

 

Плещет холодная мелкая зыбь грязной московской водицы.

Старая Анна подходит к пруду. Сизое небо рядом.

А из воды на горбушку в руках водяная лошадь косится,

Смотрит на Анну и тихо ржет, стережет, провожает взглядом.

 

Снег не выпал

В это полнолунье.

Анна в воду хлеб кидает,

Хлеб плывет среди размокших листьев,

Лошадь под водою прядает ушами,

Тянется к еде, но на поверхность не выходит…

 

Анна помнит

как однажды в детстве

Над Москвой ревела буря,

А она бежала по бульвару,

Задыхаясь от листвы, песка и ветра,

А над нею мчались кони, всадники, собаки…

 

Хлеб постепенно идет ко дну, лошадь почти не видно.

Анна, вздыхая, плетется домой, в переулок пустой и гулкий.

Вряд ли увидятся еще раз, впрочем, гадать-то стыдно.

Стынет водица в темном пруду, шуршат тополя в проулке.

30.10.2013

Небольшая ночная песня-утешение

А. Ш.

Нет, мой друг, горевать не надо.
Что за причина для слез полночных?
Полно же, перестань!
Верь, мое сердце, любить не страшно.
Верь, мое сердце, мосты непрочны, —
Время перелистай.

Яблоки налились,
Холодна по утрам роса,
Приближается осень, а вместе с ней
Пелена золоченых октябрьских дней,
Но кончаться лето не хочет,
И цикорий вовсю цветет.

Бережно прикоснись
К рассыпанным волосам.
Я желаю тебе доброй ночи,
до солнышка, напролет.

Нет, мой друг, ты же знаешь, как быстро
Жизнь из наших рук утекает,
Некогда горевать.
Сердце мое, да разве ж мы знали,
Радость моя, да разве могли бы
Даже подозревать…

Любящий принесёт
Самый бесценный дар.
Он увидит тебя глазами любви,
Потому что Господь его благословил —
Только в золоте этого взгляда
Отразишься, каков ты есть.

Некий трувор Раймонд
На горе Мирамар
Пел про это чистейшее золото,
В коем радость наша и честь.

Нет, мой друг, горевать не надо.
Жизнь из наших рук утекает —
И прибывает вновь.
Сердце мое, в этой боли радость!
Сердце мое — уж мы с тобой знаем,
Что бесчестье нам — нелюбовь.

14.08.2013

О святых

От воды поднимался стеклянный туман,

Словно яблоко, заалел рассвет,

Когда ставил парус святой Брендан,

Пальцем пробуя ветер на вкус и цвет.

Он с собою взял только сыр и хлеб,

И еще воды с вином пополам,

И себя вверяя в руки Твои,

Заскользил к неведомым берегам.

 

Одинока тропа твоя и пуста –

Только скалы, терновник и небеса.

Господи, все мы в Твоих руках

И Своих святых Ты усмотришь Сам.

 

И когда впереди прям и ясен путь,

Ты велишь: восстань и в небо живи.

Так Филиппу Нери пронзила грудь

Шаровая молния божьей любви.

И Филипп с обугленной раной в груди

Бился, божью любовь не в силах вместить,

И тогда, Господь, Ты его пощадил,

Как лишь Ты умеешь Своих щадить.

 

Тайны Твои велики и просты,

Но не каждый захочет в них заглянуть.

Господи, все мы в руках Твоих,

И Своим святым Ты укажешь путь.

 

Лишь ознобный жар да свистящий смех,

И неважно кто, и не вспомнишь, чей.

Непрерывная темная ночь души

В сотни раз страшней калькуттских ночей.

И чем ярче горел невечерний свет,

Тем кромешней потом сдвигается тьма.

Но Ты никогда не бросаешь Своих,

И Тереза к утру не сошла с ума.

 

Господи, все мы в руках Твоих –

Ты равно хранишь и лелеешь нас,

Но святыми Твоими украшен мир,

Меж людей сияют они как алмаз.

В мире Твоем занялся рассвет,

Небо полнится серебром.

Я верю, когда я приду к Тебе,

Ты откроешь мне двери и впустишь в дом.

2009