Жалоба святому Патрику

Вы не поверите, Патрик,
каково здесь живется ирландцам,
здесь, где понятие «Тара»
сводится лишь к упаковке.
Сколько ни припоминаю,
хуже нам приходилось
только в Ботани-Бей,
и то далеко не всегда.

Вы не поверите, Патрик, —
здесь на ирландцев косятся.
И говорить по-ирландски,
кажется, я разучаюсь.
С кем бы тут, впрочем, общаться —
разве с собою да с Вами,
а подслушает кто —
Бог весть, что и будет тогда!

Впрочем, вчера ностальгия
овладела мною смертельно.
Вспомнились белые камни,
дождь и мокрый Клэрморрис,
Фергюсса взгляд прощальный,
серые воды Шаннона,
и, каюсь, тогда случилось,
что-то нашло.

И вот тогда я сказала
все про их мир и обычай
на чистейшем ирландском
и, хлопнувши крашеной дверью,
ушла из холла в палату.
сижу там и жду санитаров.
Не поверите, Патрик,
как же нам здесь тяжело!

Слово о святом Патрике

А кто такой был святой Патрик? Ну что же, нетрудно сказать.

Это был такой маленький мальчик, которому не повезло, такая судьба.
Он жил, не зная заботы, учился читать и писать,
А потом его изловили пираты и продали как раба.
И его привезли в Ирландию,
Дикую злую Ирландию,
И дело нашлось в Ирландии —
Приказали овец пасти.     

А смирился ли юный Патрик? Ну что же, нетрудно сказать.
Он молился и днем и ночью, лишь бы попасть домой, в родную семью.
И однажды ему приснился странный и вещий сон:
«Собирайся, — ему сказали. — Где-то там на морском побережье
Ждет тебя корабль оснащенный. Он вернет свободу твою!»
И он бросился через Ирландию,
Через дикую злую Ирландию,
Голодный, босой — по земле чужой,
Как приснилось — так и пошел.

А добрался ли Патрик до корабля? Ну что же, нетрудно сказать.
Капитан наотрез отказался брать на борт оборванца без денег — такая беда.
Но Патрик на то и Патрик, он и мертвого мог уболтать,
И корабль отплыл, увозя с собой воскресшего сына, чужого раба.
И пускай впереди ждет дюжина бед, но проклятую землю покинул он навсегда.
Пусть черт забирает Ирландию,
Дикую злую Ирландию,
Остров беды — Ирландию,
А Патрик едет домой! 

А как же дальше, а что потом? Ну что же, нетрудно сказать.
Ангел во сне принес ему письма, и в одном — миллионы ладоней и голосов.
И кричали они, и молили они: «Возвращайся скорей назад!
Ты же наш, ты же нас не бросишь! Ты сбежал, но мы тебя помним!
Принеси на Зеленый остров святую Божью Любовь!
Патрик, вернись в Ирландию!
Ты отчаянно нужен Ирландии!
Ты плоть от плоти Ирландии!»
И Патрик пришел на зов.
(А был он уже епископ
И верный слуга Христов.)

Так кто же он, святой Патрик? Ну что же, нетрудно сказать.
Он судья и апостол Ирландии, и Ирландия помнит навек его чудеса.
Но Патрик недаром Патрик, и овцы ему под стать,
И корабль рассекает соленые воды, не боясь ни зла, никакой невзгоды,
И по всей земле, где шемрок растет, где варят пиво и колокол бьет,
Люди славят его и поют на все голоса:

Славься, апостол Ирландии,
Добрый апостол Ирландии!
Молись о нас, святой Патрик, —
Молитва твоя крепка.
Патрик, надежда Ирландии,
Патрик, заступник Ирландии,
Ты хранишь перед Богом Ирландию
До последнего камешка.
И кто в день кончины тебя призовет,
Тот уходит под руку твою.
Заступись за нас, святой Патрик!
Дай Бог встречи в зеленом раю!

Городские хиппи старше сорока

Что ни месяц, что ни год,
Жизнь течет себе, течет,
Как неяркая осенняя река.
Здравствуй, друг сердечный мой,
Это кто же мы с тобой?
Городские хиппи старше сорока.

Наши дети подросли,
Наши головы в пыли,
Наша зрелость удивительно легка.
С точки зрени людей,
Мы — никто, живем нигде, —
Городские хиппи старше сорока.

Есть работа и друзья,
Метры съемного жилья,
А кому-то повезло — и своего.
Есть талончик на автобус
И жетончик на метро,
А по факту болше нету ничего.

Но мы сумеем сварить кашу из топора,
Мы сумеем прожить, если нет ни хера,
Нам с тобой не привыкать, шляпу в зубы — и аскать,
Если у соседей черная дыра.

Каждый сам себе кузнец,
Каждый сам себе певец,
По-рыбацки примечаем рыбака.
Нас не вызовут на бис,
Мы просрали главный приз —
Городские хипппи старше сорока.

Кто-то спился подчистую,
Кто-то кружит вхолостую,
Дилетанты, неудачники, отстой.
А мы пристроились, продались,
Мы под общество подмялись
И живем обычной жизнью городской.

Но мы сумеем сплести заклинанье на раз,
Мы умеем хохотать, так что искры из глаз,
Мы помним тысячи песен и три тысячи книг,
И нам по нраву наше «здесь и сейчас».
И мы умеем рожать и умеем хоронить,
Мы отлично научились жить, когда не хочешь жить,
И мы ценим эту жизнь до последнего глотка,
Городские хиппи старше сорока…

19.02.2018

Итак, спустя 8 лет после распада «Башни» и консервации прежнего сайта, мы торжественно открываем новый, боевой, здоровый! Обязуемся его наполнять всем контентом, на какой способны, — и все такое! А вы, добрые люди, кто сюда зайдет, знайте, что мы все живы, никуда не делись, совести не имеем, играем как умеем, собираемся и дальше продолжать в том же духе. Ну, в общем, привет, бонжур, хелло!

Друзья-уроды:

 

Городские хиппи:

 

 

Стеклянная песня времен позднего барокко

Сколько блаженства в дружбе земной,
В ласковых теплых руках
Лучших друзей, связанных словом, приязнью,
Путями пройденными, общей душою, в конце концов,
А это немало, поверьте мне,
И все же — увы и ах!..

Лучше вовеки сердцем своим
Не прирастать ни к кому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Сколько блаженства в яркой любви,
В общем биеньи сердец,
Скованных парой колец, теплом
очага, и ложем, столом,
и полночным огнем, и слиянием тел,
А это немало, поверьте мне!
И ах! — и внезапный конец…

Лучше вовеки сердцем своим
Не прирастать ни к кому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Сколько блаженства в скрипе пера,
В шелесте старых страниц.
Вот переплетов мерцающий ряд,
золотые узоры по краю, блестят
имена в полутьме вековой, источая
то ладан, то пламень, вот камень
краеугольный — бери же да строй
и черпай, душа, из бездонных криниц…

Но книжная мудрость — и мед и яд.
Книги открытым текстом твердят:
Лучше вовеки сердцем своим
Не прирастать ни к кому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Лучше вовеки сердцем своим
Не принадлежать из людей никому,
Чтобы потом не пришлось уходить
Одному…

Чтоб было легче потом погружаться во тьму…

В бездну, куда я с собой никого не возьму…

13 февраля 2015

Алая книга о чудесах

in memoriam Анна Золотинка Костанайская

Когда Дженет первый раз не пришла, не вернулась к ночи с Пупурных полей,

И Наталья поняла, что больше не сможет летать над городом с ней,

Она вытерла слезы, сварила кофе и до рассвета сражалась сама с собой.

Высокое небо Санкт-Петербурга гудело, как купол, над ее головой,

Пока млечные сумерки летней ночи не вспорола рассветная полоса.

Так были написаны первые главы Алой книги о Чудесах.

 

Бытовые крючки романтических истин лишь дергают ткань и не держат строй,

И приходится говорить не с прошлым, а только с Богом или с собой,

И все же с самого первого взгляда средь чужого видишь свое.

Я узнаю на улицах города тех, кто тоже пишет Ее.

Нам нечем хвалиться на Божьем параде — не при молитве, не при деньгах.

Мы разрозненные тетради Алой книги о Чудесах.

 

Кабы все было так, как было, как казалось в начале дней,

Нас и дальше бы жизнь носила на ладони теплой своей.

Но вступая в игру все дальше, увязая по грудь в слова,

Видишь: Бог бросает нас незаметно, словно карту из рукава.

И нет за спиной ни попутного ветра, ни добрых ангельских крыльев и лиц.

Но утешенье мое и надежда — легкий шорох Ее страниц.

Неоправданное оправданье «еже писах — писах»,

Все, что есть у меня — и другого не надо — Алая Книга о Чудесах.

17.06.2005

Луизиана

Расскажи мне про Луизиану,
Эту землю церквей и маиса,
Расскажи про Нью-Орлеан,
Который мне снится.

Негры его и бордели,
Дети с кофейной кожей.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде,
По ночному шоссе, мимо звезд, фонарей,
Мимо автозаправок и вечных сверчков.
Расскажи мне про Луизиану…

Расскажи мне про Луизиану.
Говори, что само подвернется.
Я расспрашивать честно не стану.
Не придется.

Серые груды бетона,
Заросли кукурузы.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде,
По спиральным узорам на пыльной земле,
Мимо лодок — разбитых, затянутых в ил.
Расскажи мне про Луизиану…

Ночью последняя электричка
Несется стрелою по черной глуши.
Ее приоткрытые грязные окна
Горят ослепительно из темноты.
Потом она покатится дальше,
А я ее брошу, выйду во тьму,
И кто-то ко мне подойдет на платформе.
Наверное, ты.
Расскажи мне про Луизиану…

Расскажи мне про Луизиану.
Я почти ничего не знаю
Про грязную, злую землю,
Изнанку рая.

Пожелтевшие старые снимки
Зеленых болот и пашен.
Проведи меня по черной воде,
По черной воде, по черной воде,
Проведи меня по черной воде.
Мы простимся внезапно на берегу
Сонных медленных рек,
Среди жухлой травы.
Я услышу, как птицы уныло кричат,
Нарезая спирали под небом пустым.
Так похоже на то, где нам выпало жить.
Расскажи мне про Луизиану…

27.06.2015

Конгресс

Летняя ночь, соловьиная пора,
Угасает жара.
Улицы спят, провода слегка звенят,
Три часа до утра,
А в старом парке среди тополей
Чумные сидят доктора.

Старый Док непроницаем и умён,
Он загадочен, как древний фараон.
Его клюв по цвету — слоновая кость,
Что импортирует его страна (ола!).
Его время тянется, как смола,
Он редко выбирается из дупла,
Он далёк от добра, но не менее далёк ото зла.

Его глаза горят, словно пара углей,
Он ухмыляется и молчит.
Два ординарца курят среди ветвей,
Их трубки тлеют в ночи.

Пути Господни неисповедимы,
Предугадаешь их чёрта с два.
Москва, Флоренция, Лондон, Рим и
кажется, опять Москва…
Всемирный слёт чумных докторов в Москве.

Док через ветки глядит на Москву,
Он похож на гаргулью и на сову,
Он отличный диагност и отвратительный дипломат.
Старый ворон никогда не каркнет зря.
Ординарцы наливают по глотку вискаря,
Светофоры на дорогах тревожным жёлтым светом горят.

В жизни каждого чумного врача однажды
наступает горький урок,
Когда небеса замыкаются на замок.
И выход остается только один:
Объявить магистрату, что у них карантин
И их город закрыт на неопределённый срок.

Москва, Флоренция, Лондон, Рим и
кажется, опять…
…Всемирный слёт чумных докторов в Москве.

Молодые желторотые чумные врачи
Смотрят с жадностью на коллег.
Им ещё ни разу в жизни не случалось выходить
В эпидемиологический очаг.
А коллеги словно дразнят, словно в душу плюют,
Только курят, да молчат, да в три горла пьют,
И врачата обижаются: за что они с нами так?!.

Так проходит час, а за ним другой,
Доктора молчат.
Занимается рассвет над Москвой-рекой,
Поливалки мчат.
Что там можно разглядеть в городской пыли?
Наконец Старый Доктор говорит: «Пошли!»
Доктора поднимаются и молча идут в магистрат… поднимаются и молча идут… доктора поднимаются и молча идут в магистрат
—————

17.06.2015

фотография — 97

Девяносто седьмой был хороший год,
Много лучше прочих иных.
Степа Печкин уехал к маме в Израиль
И оставил нас с дочкой одних.
У меня появилось жилье и пёс
И груда новых хлопот.
Кто когда-нибудь строил свой собственный дом,
Безусловно, меня поймет.

Очень часто нам было нечем платить,
А порою нечего есть,
Но по сравнению с прошлым моим житьем
Это, в общем-то, даже не жесть.
У меня была дудка, Динка, и чашка,
И Питер, и куча дел,
И чайник на коммунальной кухне,
Закипая, слегка свистел.

Это было классно, чуть-чуть нелепо,
И любовь как раз началась,
И скрипучий фонарь за окном качался,
И «Башня» почти собралась…

Через двадцать лет я сдираю обои,
Поклеенные тогда,
И жду, что за ними появится дверь,
И даже вижу дверной проем,
Но дверь заложена штукатуркой, —
И к счастью, что да, то да.
Кассета валялась в дальнем углу
Письменного стола.
Я и думать забыла про это про всё,
Да вот случайно нашла.
Я ставлю кассету и нажимаю
Квадратную кнопку PLAY,
И слышу из прошлого голоса
Веселых моих друзей.

Мандолина, гитара, какая-то флейта,
Треск, болтовня и звон.
Вот такая машина времени —
Кассетный магнитофон.
В этой комнате двадцать лет спустя
Зима — девяносто семь…
А играть мы тогда вообще не умели,
Причём от слова «совсем».

Я слушаю голоса друзей,
И свой собственный в том числе.
Мы были чудесные дураки,
Назад тому двадцать лет.
Девяносто седьмой был хороший год,
Полный радости и тепла.
Но, конечно, я бы в него не вернулась,
даже если б могла…

23.09.2015

Песенка про пряники

Когда однажды вечером я сдохнуть захочу,
То праздник удивительный себе я закачу,
Продам ковры и книжки, и выброшу кровать,
Куплю вина и пряников, и сяду смерти ждать.

Да смерть ко мне в тот вечер, конечно, не придет,
Но не засохнут пряники, вино не пропадет,
Поскольку, очевидно, завалятся ко мне
Мои друзья-уроды, мечтая о вине.

Они притащат пива и хлеба с колбасой,
Поскольку непонятно, что там у нас с едой,
Откупорят бутылки, наладятся курить –
И я пойму, что помирать придется погодить.

Мои друзья-уроды, любимые до слез,
Ну кто еще бы, кроме них, мне колбасы принес,
И как-то очень быстро закончится вино,
И я пойму, что помирать не хочется давно.

И мы еще покурим, и просто посидим,
И приоткроем форточку, чтоб поубавить дым.
А в форточку заглянет костлявая с косой:
Ну, где там ваши прянички и пиво с колбасой?

И ночь над нами будет светла и высока,
Друзья уйдут под утро, желая коньяка.
Я выкину бутылки, окурки соберу,
Потом прилягу на пол – и все-таки помру.

31.10.2015